Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Они оказались в самой что ни на есть сельской глуши. Дачу Бёлля, расположенную в крохотном селении Лангенбройх, окружают бескрайние поля с невысокими холмами, которые южнее переходят в нагорье Айфель. Пешком или на рейсовом автобусе от Лангенбройха можно добраться до Кройцау, городка покрупнее, стоящего на берегу Рура. До еще более крупного Дюрена автобус более предпочтителен – пешком идти слишком долго; а до Бонна или Кельна отсюда совсем далеко: на электричке, без автомобиля, выйдет целое путешествие.

Зато их ждала в этом месте подлинная идиллия.

Когда мы приехали, для Юрия Николаевича уже была приготовлена студия – в просторном помещении, только что переделанном из бывшей конюшни, на первом этаже разместилось все необходимое для работы, – вспоминает Ольга Максакова. – Здесь стоял совершенно новый мольберт, огромный музыкальный центр с невиданными колонками. На антресолях была спальня. Юрий Николаевич быстро освоил шедевр «Грюндига», нашел несколько музыкальных радиоканалов. Когда он работал, в мастерской постоянно звучала музыка – классическая, как он любил: Моцарт, Гайдн, Шуберт.

С удобствами цивилизации совмещалась наполовину природная, наполовину рукотворная благодать – травяные газоны, фруктовый сад, небольшой бассейн, парковые скульптуры, созданные рано умершим средним сыном Генриха Бёлля. Отдельные моменты из той жизни врезались Ольге Арсеньевне в память особым образом, будто кадры из кинофильма или фрагменты сновидения:

Жаркое лето, я читаю в саду в тени черешни, лениво подбираю спелые ягоды, упавшие в траву, слежу за белейшими овечками. А из студии доносится музыка – Юрий Николаевич работает. И кажется, что я в каком-то райском саду, и я точно знаю: это ощущение никогда уже не повторится.

Несмотря на буколическую атмосферу, Ларин приноровился к местному пейзажу далеко не сразу. Хотя ему понравился царивший здесь пресловутый немецкий порядок, ordnung, признаков которого он на родине не встречал отродясь – не то что в провинции, но и в столицах. В 1992 году контраст этот казался особенно выразительным: то, чему при дееспособной советской власти хоть как-то, частично и к празднику, все же удавалось придать относительно приличный вид, теперь на глазах приходило в упадок. А тут – ровные дороги, аккуратные домики без заборов, чистые мостовые, подстриженные газоны, ухоженные поля… Однако с ландшафтом и колоритом роман у него поначалу не складывался. Особенно угнетала однородная зелень растительности: Ларин привык искать оттенки цвета, которые в окрестностях Лангенбройха не слишком распространены, как выяснилось. По собственному его выражению, он «ощущал недостаточную цветовую мощь этого места».

Преодолевать возникшее отчуждение в какой-то мере помогло расширение географии – сотрудники фонда Бёлля то и дело сами предлагали совершать выезды по окрестностям, подкрепляя советы автотранспортом. Под конец отведенного срока стипендиату с супругой даже устроили недельный пансион в Лойтесдорфе, городке на берегу уже не Рура, а Рейна. Вышло романтично: Ларин с Максаковой поселились в старинном доме, в цокольном этаже VI века постройки, и спали на кровати под балдахином. (Правда, Юрий Николаевич там простудился, и еще неделю пришлось пожить в Бонне у врача, который по просьбе фонда предоставил для пациента отдельную маленькую квартиру.) Так или иначе, автомобильные поездки и пешие прогулки способствовали тому, что художник сумел примирить себя с окружающей действительностью. Зелень не стала менее зеленой, но обнаружились иные градации пейзажа, по-своему привлекательные.

Жизнь постояльцев на даче Бёлля была устроена таким образом, что каждый мог варьировать свою включенность в тамошний микросоциум – от полного уединения, если возникала в том нужда, до почти беспрерывного общения с теми, кто готов был это общение поддерживать. Преобладал, разумеется, промежуточный вариант: все занимались собственным делом, но время от времени, обычно по вечерам, коммуницировали с соседями.