Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

У нас постоянно сменялся круг общения; люди уезжали, люди приезжали – это была отдельная радость, – вспоминает Ольга Максакова. – В какой-то момент подобралась компания – художник Давид Боровский с женой, философ Владимир Кантор, который тогда как раз работал над одним из своих романов, венгерский историк культуры Иштван Рат-Вег. Общение у них получалось исключительно интересное. Иногда и я засиживалась с ними, слушала с удовольствием и отмечала про себя, что логические умозаключения Юрия Николаевича ничуть не уступают тому, что говорят его собеседники – эти вот титаны мысли. Они внимали, а я особенно гордилась им в такие моменты.

Вообще-то из всех возможных тем для обмена мнениями Ларин предпочитал разговоры об изобразительном искусстве – и если кто-то разделял с ним эту приверженность, такие разговоры могли длиться часами. Любил порассуждать также о судьбе России и о Бухарине, но вообще-то без труда присоединялся к беседам самого разного свойства – хоть сугубо интеллектуальным, хоть шуточно-легкомысленным. Он умел находить общий язык с людьми, когда люди эти были ему чем-нибудь симпатичны, однако мгновенно терял такую способность, как мы помним, при любых столкновениях с людьми-функциями, блюстителями казенных норм, или еще с теми, кто выказывал пренебрежение к его работе. Об одном эпизоде из жизни в Лангенбройхе, довольно симптоматичном как раз в этой части, Ольга Максакова рассказала так:

Была у нас соседка – типичная немка, которая сама себя произвела в должность покровительницы «всех этих варваров», привечаемых фондом Генриха Бёлля. А именно, она регулярно пекла и приносила на дачу пирожки. Пирожки были вкусные, но однажды Юрию Николаевичу вздумалось показать этой женщине свои работы. Она взглянула неодобрительно, проворчала что-то на плохом английском, я перевела… В общем, Юрий Николаевич рассердился, заявил, что она ничего не понимает, и поставки пирожков с тех пор прекратились.

От стипендиатов, людей творческих профессий, ожидать чего-то подобного, разумеется, не приходилось. Взаимная критика исключалась по определению: не для того они съезжались сюда из разных стран, чтобы искать соринки в чужом глазу. А вот проявлять взаимную приязнь негласными здешними правилами не возбранялось. И с некоторыми гостями дачи Бёлля у Ларина сложились чрезвычайно дружественные отношения – например, с Петером Ваверцинеком, писателем из Восточного Берлина. Сошлемся опять же на свидетельство Ольги Максаковой:

Петер, приехавший в тихую обитель Дома Бёлля, рассказывал о своей тяжелейшей жизни: в 9 лет он и его младшая сестра остались без родителей, которые бежали в Западный Берлин, – очевидно, через подкоп под стеной. Жизнь в детском доме, побеги, работа клоуном в бродячем цирке с 15 лет, кладбищенским землекопом – некоторые детали биографии сближали двух стипендиатов. Петер был громкоголосым и необузданным, ругал почем зря западных немцев за излишний порядок и бюргерство, но в присутствии Юрия Николаевича затихал – бывало, подолгу сидел в мастерской, смотрел готовые акварели и слушал музыку.