Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

До поры до времени эта борьба не сказывалась на работе государственной машины. В своем исследовании о временах «боярского правления» М.М. Кром, на которое мы неоднократно ссылались в ходе нашего повествования, показал, что «дворские бури» практически не касались формирующегося приказного аппарата, который, пользуясь относительной «неприкосновенностью», продолжал по инерции выполнять свои функции. Чем было обусловлено такое невнимание бояр к дьякам и подьячим – неизвестно. Можно лишь предположить, что родовитые, «дородные» и горделивые аристократы продолжали мыслить категориями прошлого, времен Ивана III и его преемника, а при них дьяки хоть и были в приближении к государю, однако только лишь в силу своих профессиональных качеств и навыков, а вот их политический вес был крайне невелик по сравнению с таковым у таких «тяжеловесов», как Бельские, Шуйские, Глинские или старомосковские боярские фамилии. Они пока не видели в дьяках конкурентов, способных потеснить их с первых мест в придворной иерархии. Бессудная же расправа над Федором Мишуриным, которая стала исключением из правила, как раз и стала ответом со стороны стремившихся сохранить свою монополию на влияние при дворе и княжат и бояр – дьяк сел не в свои сани, попытался проникнуть со своим суконным рылом да в калашный ряд, за что и был наказан демонстративно жестоко и унизительно. Время могущественных дьяков было еще впереди.

Это разграничение придворной жизни и административной практики позволило сохранить управляемость страны, однако имевшийся у государственного аппарата запас прочности был отнюдь не бесконечен, и, похоже, к середине 40-х гг. XVI в. он начал постепенно сходить на нет. Умножившиеся разбои и пресловутая губная «реформа» как ответ на них явно свидетельствовали о растущем неблагополучии и неспособности государственной машины справиться с нарастающими проблемами, равно как и множившиеся случаи злоупотреблений наместников и волостелей на местах, почувствовавших в отсутствие твердого контроля свыше волю и употребивших ее в своих корыстных интересах. Силы же, способной дать новый толчок формирующейся бюрократической машине и придать импульс вращающимся все медленнее и медленнее ее колесам, на политическом горизонте все еще не было. Точно так же не было и силы, способной направить энергию боярских кланов, бессмысленно растрачивавшуюся в борьбе за власть, в нужное и для общества, и для государства русло. Иван Васильевич хотя и вырос, и возмужал, тем не менее явно тяготился своими обязанностями правителя (что наглядно демонстрирует не делающее ему чести как государю поведение летом 1546 г. в лагере под Коломной, осенью того же года на Северо-Западе и в начале лета 1547 г. под Москвой). Иван никак не мог свыкнуться с мыслью о том, что от него ждут, когда же он начнет не на словах, а на деле «строить свою отчину».

Нет, сказать, что Иван Васильевич не пробует свои силы как великий князь и государь всея Русии, нельзя – похоже, что, начиная с 1542–1543 гг., он пытается проявлять растущую толику самостоятельности в политике, для начала в придворных интригах. Однако, увы, для того, чтобы уверенно чувствовать себя в взбаламученном океане придворных страстей, ему явно не хватало опыта, хладнокровия и знания человеческой натуры – вот где сказалось отсутствие у него такой же хорошей школы управления, какую имели за своими плечами к началу самостоятельного правления его отец и дед. Василию III, понимавшему, в какое сложное и опасное, чреватое всякими неприятными неожиданностями, положение он ставит своего старшего сына и наследника, решить проблему относительно спокойного и безболезненного трансфера власти не удалось, хотя он и пытался в последние дни и часы своей жизни выстроить такую систему.

Возможно, ситуацию можно было бы улучшить, существуй в России традиция официального регентства, но подобного рода институт при московском дворе, как показал М.М. Кром, не сложился. Его отсутствие могло быть компенсировано наличием на московской политической сцене сильной, авторитетной и харизматичной личности, достаточно неуязвимой для интриг со стороны боярских кланов.

Такой фигурой был, видимо, митрополит Алексий в годы малолетства Дмитрия Ивановича, будущего Донского. Однако ни митрополит Даниил, ни его преемник Иоасаф не обладали качествами, которые позволили бы им занять место Алексия при малолетнем Иване Васильевиче, а Макарий появился слишком поздно, чтобы с самого начала играть самостоятельную политическую роль и вести свою интригу. Потребовалось время, чтобы он сумел завоевать доверие юного государя и стать его «отцом». В отсутствие же такой фигуры, которая могла на время малолетства государя взять на себя функции верховного арбитра и распорядителя в придворных интригах, противостояние боярских кланов могло длиться долго, чуть ли не бесконечно.