Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Можно ли принимать это свидетельство, безусловно весьма субъективное, от человека, который сам по себе не может быть образцом для подражания? Из описания учиняемых юным Иваном бесчинств следует, что его «забавы», которые могут показаться нам дикими, на деле вряд ли являлись чем-то из ряда вон выходящими и необычными. Все это можно считать обычными для всех времен и народов забавами «золотой» молодежи, имеющей возможность покрасоваться дорогими, статусными вещами и пользующейся проистекавшими из их высокого сословного статуса вседозволенностью и безнаказанностью. И вряд ли стоило ожидать чего-либо иного от сироты, воспитанием которого, по словам все того же Курбского, занимались «велицые гордые паны – по их языку боярове», которые «его (Ивана то есть – В. П.)… ретящеся друг перед другом, ласкающее и угождающее ему во всяком наслаждению и сладострастию»[373].

Любопытные подробности о натуре юного Ивана можно почерпнуть из сочинений знаменитого Максима Грека. В своем сочинении «Главы поучительны начальствующим правоверно» он писал, что истинный царь – это тот, кто может обуздать «безсловесные своей души страсти», а именно «ярости и гневу напрасному и беззаконным плотским похотем», ибо, по мнению философа, «иже бо сими сицевыми безсловесны одолеваем быват, несть небесного Владыки образ одушевлен, но безсловесного естества человекообразно подобе»[374]. И не должен истинный православный государь свои «очеса блудно наслажати чюжими красотами, ниже приклоняти слух к вестем студным и душегубительным глумлением смехотворных кощунников». Само собой, государь не имеет права прислушиваться к тому, что ему шепчут клеветники, «ниже язык удобь двизати в досады и злословия и глаголы скверны, нже руки вооружати на озлобление неповинных и хищение чюжих имений»[375]. Пороки, продолжал Максим, подобно тучам закрывают пресветлый облик царя – «тем же убо образом и души благоверного царя, аще облаком скотских страстей, глаголю же яростию и гневом безвременным, пиянством же и похотим непреподобными обладана будет»[376]. Нетрудно заметить, какие пороки и черты характера, непригожие для царя, осуждает Максим Грек и советует Ивану Васильевичу всячески бороться с ними, если он желает быть настоящим православным государем.

О том, что не следует государю прислушиваться к «гнилым советам неразумных людей, раб своих», писал в послании к Ивану Васильевичу и знаменитый впоследствии протопоп Сильвестр, наставник и советник молодого Ивана Васильевича. К этому он добавлял еще и требование очистить свое окружение (да и вообще все свое царство – мотив, который будет регулярно повторяться в писаниях русских церковных писателей того времени) от содомитов. «Аще сотвориши се, искорениши злое се беззаконие, прелюбодеяние, содомский грех, и любовников отлучиши, без труда спасешися, и прежний свой грех оцыстиши, и великий дар от Бога получиши», – восклицал Сильвестр, обращаясь к своему подопечному[377].

Вместе с тем описания князя Курбского, Максима Грека и Сильвестра как будто входят в явное противоречие с тем, что мы знаем об Иване Грозном из его писаний. «Грозный был одним из образованнейших людей своего времени», – писал Д.С. Лихачев, и в доказательство этого тезиса он пишет далее: «Грозный заказывал перевести Историю Тита Ливия, биографию цезарей Светония, кодекс Юстиниана. В его сочинениях встречается множество ссылок на произведения древней русской литературы. Он приводит наизусть библейские тексты, места из хронографов и из русских летописей, знал летописи польские и литовские. Он цитировал наизусть целыми „паремиями и посланиями“, как выразился о нем Курбский»[378]. Любопытное свидетельство, близкое к описываемому нами времени, оставил старец Артемий, который был близок к Ивану в начале 50-х гг. В своем послании молодому царю инок, наставляя Ивана на путь истинный, подчеркивал, что его адресат «измлада священныя писания умееши»[379]. Кстати, Б.Н. Флоря отмечал, что в ходе своей длившейся несколько недель поездки по обителям в 1545 г. Иван посетил едва ли не все заволжские скиты – оплоты нестяжательства, и этот перечень «мог бы навести нас на мысль, что уже в то время Ивана Васильевича глубоко интересовала внутренняя жизнь церкви и симпатии его принадлежали живущим в заволжских обителях „нестяжателям“, суровым аскетам, учившим, что церковь не должна обладать земельными владениями»[380]. Правда, далее сам историк ставит под сомнение такое предположение, отмечая, что здесь возможно и иное объяснение, но тем не менее подчеркнем это еще раз – религиозная экзальтация и искренняя вера уже тогда были одной из сторон противоречивой натуры Ивана Васильевича.