Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Но если дело Ивана Кубенского и Афанасия Бутурлина вызывает множество вопросов и представляет, судя по всему, вершину айсберга, то этого нельзя сказать о казни, случившейся в январе 1547 г., незадолго до свадьбы юного Ивана с Анастасией Романовной Захарьиной. И снова процитируем Постниковский летописец: «Генваря в 3 день положил князь велики свою опалу на князя Ивана на княж Иванова сына Дорогобужского да на князя Федора на княж Иванова сына Овчинина Оболенского, велел их казнити смертною казнью: князю Ивану головы ссечи, а князя Федора велел на кол посадити; и животы их и вотчины велел на себя взяти»[415]. Составитель Хронографа добавлял к этому известию любопытную подробность – по его словам, казнь свершилась по желанию князя М.В. Глинского, брата Елены Глинской, матери великого князя, и княгини Анны, бабки Ивана Васильевича[416]. «В чем заключалась вина молодых людей, остается неизвестным», – писал В.В. Шапошник[417]. Однако М.М. Кром полагал иначе. По его мнению, эта казнь стала актом мести со стороны семейства Глинских[418]. Отец Федора Овчины, тот самый Иван Овчина Оболенский, фаворит Елены Глинской, принял активнейшее участие в «поимании» Михаила Львовича Глинского. Иван же Дорогобужский был приемным сыном боярина и конюшего И.П. Федорова, женой которого была Мария Челяднина, племянница Ивана Овчины. А если еще добавить к этому то, что чин конюшего после опального Федорова принял М.В. Глинский, то мотив, а значит, и виновники этих казней становятся еще более явными. Круг замкнулся – клан Глинских к началу 1547 г. вернул себе если не доминирующие, то, во всяком случае, далеко не последние роли при дворе Ивана Васильевича.

Ситуация при дворе юного великого князя на время стабилизировалась и от прежнего неустойчивого равновесия, которое было характерно для него после падения Андрея Шуйского, ничего не осталось – но ненадолго. Правда, сами Глинские об этом еще не знали и праздновали победу.

Новую расстановку сил при дворе зафиксировал свадебный разряд Ивана Васильевича (к нему мы вернемся чуть позже). Брак великого князя – дело серьезное, требующее основательной подготовки, и мы уже видели, какое значение ему придавали бояре в переписке с иностранными дворами. Сам ли Иван принял решение, что ему пора жениться, или же эту идею ему внушил кто-то из его окружения – на этот вопрос дать однозначный ответ сложно, если вообще возможно. Однако так или иначе, но 13 декабря 1546 г., на следующий день после скоростремительного возвращения из поездки на Северо-Запад, Иван явился к митрополиту Макарию и советовался с ним относительно брака.

На следующий день Макарий собрал у себя Боярскую думу, включая также и опальных бояр («по митрополиче по них посылке», – подчеркнул летописец, выделяя тем самым самостоятельную политическую роль Макария). На это совещание прибыл и сам государь, и по итогам собрания «с митрополитом все бояре у великого князя были, и выидошя от великого князя радостны»[419]. Оставим на совести летописца пассаж насчет радости бояр от того, что им стало известно о намерении великого князя жениться, ибо брак Ивана неизбежно должен был внести существенные коррективы в расстановки фигур на придворной политической арене, а значит, неизбежен был и новый раунд политической борьбы. Вопрос теперь стоял следующим образом – кто будет избранницей великого князя и, соответственно, какие люди, семьи и дома будут после свадьбы претендовать на свое место под придворным солнцем.

Ситуация прояснилась (правда, лишь отчасти) 17 декабря, когда у великого князя собрались Боярская дума и митрополит Макарий. Выступая перед собравшимися, Иван заявил буквально следующее (конечно, летописец сохранил для потомков не протокольную запись речи великого князя, но, надо полагать, суть ее он передал точно): «А помышлял есми женитися в ыных царствах, у короля у которого или у царя у которого. И яз, отче, тое мысль отложил, в ыных государьствах не хочю женитися для того, что яз отца своего государя великого князя Василья и своей матери остался мал, привести мне за себя жену из ыного государства, и у нас нечто норовы будут розные, ино межу нами тщета будет. И яз, отче, умыслил: хочю женитися в своем государстве»[420].

Это решение было одобрено собравшимися, и 19 декабря великокняжеские бирючи объвили, что «по великого князя приказу во все городы во все приказы розослали х ключником, которым села дворцовые приказаны, и ко всем посельским грамоты. А велено им з женами к Москве быти на рожество Христово к великого князя радости, а, приехав, явитися им велено казначею Федору Ивановичю Сукину да диаку Якову Григорьеву сыну Захарова…» (брату дьяка Василия Гнильевского – В. П.)[421].