Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919

Русские офицеры в городе были уже без погон и не такими веселыми, как в первый наш приезд в Аккерман. Некоторых из них мы интервьюировали. Они рассказали, что румыны предложили им разоружиться и в дивизионе произошло разногласие, чуть-чуть не приведшее к драке! Большая часть решила подчиниться требованию, меньшая – отказалась и вместе с частью машин ушла к польской дивизии генерала Желиговского[128], которая находилась где-то севернее Аккермана. Оставшиеся сняли погоны и находятся в неопределенном положении, вероятно, будут отправлены к бригаде генерала Тимановского, которая после перехода через Днестр и разоружения сидит в каком-то лагере в устьях Дуная, в тифозных бараках, среди камышей, москитов и лихорадки и голодает. Приятная перспектива!

Мы пошли во французский штаб, расположенный в каком-то большом барском доме возле города. Принял нас какой-то капитан Генерального штаба. Прочитав наш документ, он сказал, что «по изменившимся обстоятельствам контракт должен считаться аннулированным»! Мы, собственно говоря, удивлены этим не были, но Новаковский пробовал протестовать. «Стоит ли об этом говорить? – ответил капитан. – Мы бросили в Одессе целую армию, а что такое вы? Кучка людей!» Откровенно и верно! Замечу, что я, хотя и не говорил по-французски, но все-таки помнил достаточно, чтобы понять ответ капитана, который, кстати, говорил очень ясно и не слишком быстро. А потом Новаковский повторил нам эти же слова переводом более полным.

Мы попросили у него совета, что же нам теперь делать? Естественно, он предложил нам Иностранный легион и, тоже естественно, мы от этого отказались. Упомянул и о польской дивизии генерала Желиговского (прославившегося впоследствии захватом Вильны у Литвы). Это было, пожалуй, лучше, на время, конечно. Бригада Тимановского означала поступление в Добровольческую армию, т. е. еще раз проиграть и очутиться так далеко на востоке, куда потом удирать? Это было делом неподходящим. Мы все метили в эмиграцию на запад, я лично – в Югославию, где у меня была протекция – в этом я был совершенно уверен. Но как туда попасть? И тут я (и остальные) сделали ошибку, что не попросили у капитана дать нам удостоверение для возвращения на «родину»: мне – в Сербию, Новаковскому – например, в Польшу, Карпову по фамилии подходила бы, может быть, Болгария, Христусу – тоже что-нибудь балканское, а кстати – дать нам и железнодорожное предложение. Я думаю, что французы бы нам в этом не отказали. Но все это пришло мне в голову значительно позже, когда я был уже в Белграде и имел там протекцию собственных родителей! Точно так же и мои спутники молчали. Итак, не зная, на что решиться, мы вернулись в Аккерман и пришли к заключению попробовать пойти в польскую дивизию и без особого труда наткнулись как раз на беженскую компанию.

Помню, как один офицер, сидевший на земле у хаты, приветствовал нас отданием чести всеми пальцами, потом только двумя, а затем – «комбинацией из трех пальцев», после чего сказал: «Теперь, кажется, все удовлетворены?» и криво усмехнулся.

Мы получили следующие сведения (от него и прочих): это – 5-я рота, не помню теперь, какого полка. Командир: старый полковник Ястржембский[129], фельдфебель (беженец) полковник Топалов, в роте 3-го взвода. Меня сразу удивило, что рота называется 5-й: означало ли это, что в полках всего по 4 роты, или она была 5-й, как «5-я спица в колесе»? Относительно состава взводов мы скоро заметили, что в 1-м взводе преобладают «буржуи»: барон Мейндорф, бывший товарищ председателя Государственной думы, Савенко, известный депутат этой же Думы от города Киева, генерал-лейтенант Ронжин[130], бывший начальник Главного управления военных сообщений и т. д. – всех не помню. 3-й взвод был пролетарский, а 2-й – средним. Мы представились начальству и были занесены в списки, конечно, не в качестве поступивших в польскую армию, а только находящихся под ее охраной от румынских посягательств. Польская охраны была, конечно, очень важна, но еще важнее была пища! Но польская армия, кроме охраны, не давала нам ничего для желудка. Как я слышал позже, она сама получала от французов только половину их пайка, но это я не считаю достаточным резоном: не все ли равно было для французов выдавать на 25 пайков (по полпайка на человека) больше или меньше? Желиговский об этом не позаботился, увы!

Пока была поминальная неделя (кажется, так она называется), можно было присоединиться к местным жителям, пирующим на кладбище. По случаю этой недели они напекли и наварили много всякой, вполне доброкачественной, снеди, хватило и на нас. Итак, один раз в день мы ели и чувствовали, что этого совершенно недостаточно! Другой неприятностью было, что в этой деревне мы сразу набрались вшей! О них я еще буду говорить ниже, а теперь подчеркну, что когда поминальная неделя кончилась, мы оказались в совершенно отчаянном положении!