Из поколения в поколение. Как остановить негативное влияние прошлого и найти в семейной истории опору и ресурс

Мы помним из предыдущих глав, что в семье дети наименее дифференцированы и способны заражаться тревогой родителей. Поэтому хорошо бы понять уровень тревоги в этой семье и ее истоки.

О беременности и родах Татьяна рассказывает вот что. Когда она была в положении, погиб ее отец, с которым у нее сложились близкие, теплые, уважительные отношения. Папа работал врачом, как и многие члены этой семьи: Татьяна, ее муж, родители, бабушка и дедушка по отцовской линии. Только Татьяна вдобавок аллерголог. Многовато совпадений: мама — аллерголог, ребенок — астматик и аллергик, бабушка — педиатр… Но вернемся к истории Татьяны. Буквально в первом триместре погиб ее отец. У него была астма, он ходил с ингалятором, и однажды вечером он выскочил в булочную, а его жена до того постирала куртку и достала оттуда ингалятор. И папе стало плохо: видимо, совсем, даже доползти до дома сил не было. И ингалятора тоже. Он упал. Никто не помог. Темно было, не нашли. Так он и умер.

Внезапная смерть отца стала для Татьяны трагедией. По ее словам, в этот период ее не спасала даже беременность: «Я уже не хотела ни ребенка, ничего не хотела, пока не сделала УЗИ». А уже был второй триместр. «Когда обнаружили, что я жду мальчика, я поняла, что это папа», — вспоминала Татьяна. И малыша назвали в честь его дедушки, Иваном, и начали опекать, стараясь уберечь от трагических случайностей. Примерно в два года случилась первая манифестация ложного крупа. Представьте: две женщины, Ольга и Татьяна, два врача, аллерголог и педиатр, опекают, заботятся, спасают… Татьяна вспоминала: «Было совершенно понятно, что мальчик, конечно, будет проблемный, и мы с мамой так боялись за его здоровье!» Дома блюли стерильную чистоту, как в операционной. Если смотреть с точки зрения биологии — это на самом деле совершенно не нужно для ребенка, ведь оттуда рано или поздно придется выйти на улицу. А с психологической точки зрения возникает вопрос: что могло заставить двух женщин, врачей, аллерголога и педиатра, сидеть с одним ребенком? Вероятно, какая-то очень сильная тревога. И откуда эта фраза: «Было понятно, что…»? С одной стороны, сказались потеря мужа и отца и непережитое горе, депрессия при горевании. Но тут налицо скорее беспокойство за малыша, а не тоска по умершему. У бабушки, наверное, то же. Преувеличенная забота о малыше — способ справиться с гореванием об умершем любимом человеке.

Вот как проходила наша беседа с пациенткой.

Психолог. Вы сказали, что ваша мама ушла с работы (врач-педиатр), чтобы сидеть с внуком, хотя вы и сами вполне справлялись с уходом за маленьким Ваней. В чем была необходимость этого шага?

Татьяна. Ну, мама у меня вообще очень тревожный человек.

Психолог. Когда вы были маленькой, мама тоже беспокоилась за вас?

Татьяна. Беспокоилась — это мягко сказано. Меня опекали очень сильно. [У самой Татьяны нейродермит с детства.]

Психолог. А ваших братьев и сестер?

Татьяна. Я единственный ребенок. Никого у меня не было. И мама говорила всегда, что второго ребенка завести не может. Это безумная тяжесть, и они, как правило, не выживают. И мама сделала много абортов.

Психолог. Не выживают? А у мамы были братья и сестры?

И тут выяснилось следующее: когда мама была крошкой, ее маленький братик погиб… в двухлетнем возрасте. (А у Вани в два года началась астма. Видимо, к этому моменту тревога так возросла, что опека стала выходить за разумные рамки.)

Такая вот трагическая история, приключившаяся в семье Ольги: взрослые на пикнике, что-то отмечают на полянке. Два маленьких ребенка: одной (Ольге) — пять, другому (ее братику) — два. Дети пошли играть на речку тут же, рядышком. И мальчик утонул — похоже, его унесло течением. И его нашли не в первый день. Понятно, что у Ольги и ее мамы огромное чувство вины: не уследили, не уберегли. Ольга вспоминает, что взрослые ее обвинили в гибели брата.

Не знаю, что здесь правда: действительно ли ее кто-то обвинил или она винила себя сама. Но заметьте, какую профессию она выбрала. Педиатр — врач, который все время спасает детей. А с другой стороны — многочисленные аборты. Она пытается привести детей в этот мир, но противоречивые представления о том, что «из детей выживет только один», и огромное чувство вины не дают ей родить еще одного ребенка. Иррациональное ощущение, что тем самым она спасает Татьяну, поскольку «второй не выживает».

А дальше безумный страх потерять ребенка заставлял Ольгу опекать и Татьяну, и Ивана. Такие вот симбиотические отношения всегда, везде и во всем. В таких условиях у мальчика нет шансов вырасти вне этой удушающей атмосферы. Кстати, биологи доказали: если стерилизовать дом, то ребенок вырастает с пониженным иммунитетом и более болезненным.

Дальше для того, чтобы поискать ресурсы в этой семье, я начала задавать вопросы про семью отца Татьяны — Ивана. Того самого, который умер во время ее беременности и в честь которого назвали малыша. Я спросила: «У вас в семье очень заботливые и близкие отношения. А у папы как было?»

Таким образом я нащупываю альтернативные стороны. Интересных объяснений найти не удалось, зато я в очередной раз восхитилась потрясающей комплементарностью: как люди находят и дополняют друг друга.

В семье отца Ивана — не менее трагическая история. Его родители были медиками, фигурантами печально известного «дела врачей»[23]. Когда мама была беременна отцом Татьяны (а мужа ее, кстати, тоже звали Иван), произошло сразу несколько событий.

1) Иван-старший был репрессирован.

2) Бабушка осталась одна с крошечной дочкой, лет двух-трех.

3) При этом беременная (отцом Татьяны, Иваном).

4) Муж ее, скорее всего, погиб, и она его больше никогда не увидит.

Понятно, чем все закончилось бы, если бы бабушка не убежала из Москвы, просто чтобы сохранить жизнь детям и себе. Она обосновалась в сельской местности у своих родственников. Дом достраивали, и бревна лежали во дворе. Маленькая девочка играла около них. Лопнула веревка, бревна покатились… девочка не выжила. Представьте себе ситуацию: ребенок погиб, муж погиб, женщина беременная. Дальше два варианта: либо отчаяться, либо найти в себе силы жить дальше во что бы то ни стало. Женщина была высокофункциональной: не зря она сбежала в провинцию, стремясь сохранить себя и детей. Конечно, она выбрала второй вариант: родила ребенка и потом всю жизнь заботилась о нем, ведь только он у нее остался от прежней жизни, семьи и погибшего любимого человека. У нее с сыном сложились очень теплые, близкие, опекающие отношения. Понятно, что были и ожидания от него, и определенные проекции. И назвали его в честь отца Иваном, и стал он, как отец, врачом.

А еще мы видим, что дети и в этой семье гибнут. Как тут не опекать ребенка, правда?

Вот предварительные выводы:

1. Процесс проекции действует в этой семье на протяжении нескольких поколений.

2. Есть представление, что детская жизнь очень хрупка.

3. Есть представление, что двоих детей уберечь невозможно.

4. Чтобы уберечь ребенка, нужно его опекать что есть сил.

При таком раскладе астма, возможно, стала результатом проекции на протяжении нескольких поколений.

Наверняка читатель хочет узнать, чем же все закончилось: удалось ли Татьяне и Ольге преодолеть свою тревогу за Ивана, а мальчику — справиться с астмой.

Шаг 1. Установление связи между семейной историей и проблемой

Вы наверняка помните: повышение тревожности при возбуждении в эмоциональной системе влияет на интеллектуальную систему. Поэтому сначала мы устанавливаем связь между симптомом и системой. Каков симптом? Преувеличенно симбиотические отношения. И не то чтобы Татьяна что-то новое выяснила о своей семейной истории — просто у нее «сложилась картинка»: отношение к детской смертности, болезням, деторождению, количеству детей. Она начала анализировать свою эмоциональную систему при помощи интеллекта.

Шаг 2. Экстернализация семейной истории

Татьяна поняла, как на нее влияют эмоциональные паттерны ее семьи, семейная история. Почему они не заводят второго ребенка? Потому что из двух детей выживает один. Почему мы так опекаем этих детей? Потому что они очень хрупкие. А как же еще? Если мы их любим, то хотим их сохранить.

Шаг 3. Мои предки, я и мои желания

На третьем этапе люди начинают не только осознавать, как на них влияет семейная история, но и задавать себе вопросы про свое «Я». Происходит экстернализация семейной истории: «Это моя история. У мамы брат погиб, а у меня никто пока не умер». Человек начинает отделять Целостное «Я» от Псевдо-«Я».

Как это происходило у Татьяны? Поначалу она вела дневники чувств, записывала, что она ощущает в различных ситуациях и где тут Целостное «Я», а где — влияние семейной истории.

Шаг 4. Сделай иначе, и так много раз

На этом этапе хорошую помощь оказал папа Ивана, Петр. Ведь у него совершенно другая семейная история. Прекрасная: у него есть папа, мама, сестра. Сестра замужем, у нее трое детей. Я подумала: «Эти люди точно относятся к детям как-то иначе. Во всяком случае, тут точно нет идеи о том, что из детей выживет только один». Трое — это очень обнадеживает. И Татьяна к этому моменту уже вполне отделила чувства от мыслей, свои страхи от маминых. Она уже разобралась в своих паттернах и научилась не попадать в плен эмоциональной системы.

Пришло лето. И Татьяна с Иваном предприняли «экзистенциальное путешествие» к родственникам Петра, понимая, что они сейчас столкнутся с совершенно иным отношением к жизни.

Представьте себе: московская семья потомственных врачей с одной стороны, а с другой — семья сельских тружеников. Абсолютно разные уклады, правила, разный быт. Они друг друга видели на свадьбе, но как-то не совпали. Они друг для друга инопланетяне. Не то чтобы они друг другу понравились или не понравились — просто им было не о чем говорить, они разные. И тут эти два мира соприкоснулись.

Выяснилось, что сестра Петра уже беременна четвертым. И она вполне справляется с детьми и не тревожится за их здоровье и благополучие. Скорее получает удовольствие. Явно другое отношение к детям. Но в сельской местности обстановка не стерильная.

Сама идея поездки состояла в следующем: они должны изучить сельский быт, посмотреть на детей, на то, как эти люди относятся к своим детям.

А дальше начались всякие истории на грани забавного и чрезвычайно страшного. Начнем с того, что это деревенский дом. Там огород. Дети берут морковку, отряхивают ее, так и едят. Немыслимая история для Татьяны, ведь у них все стерильно. А в деревне животные ходят.

Татьяна рассказывала: «Первое, что меня поразило: средняя девочка спрыгнула с дерева. А я смотрю и понимаю: ей восемь лет, ровесница Вани, а она значительно более ловкая, чем мой увалень». Татьяне это не понравилось: «Я сама торможу физическое развитие собственного сына, опекая его и ничего не позволяя». Эта мысль тоже ей не понравилась.

А двоюродные братья и сестры очень хорошо приняли Ваню. Старшая девочка взяла на себя опеку и заботу о городском кузене. И вот чуть ли не первое, что услышали московские гости: «А пошли на речку». «Топить повели», — мелькнуло в голове Татьяны. Но ведь к этому моменту она уже научилась отделять семейные паттерны от собственных страхов и желаний. Поэтому она решила: «У мамы понятно какие страхи были. А я торможу Ванино развитие, гиперопекая его. Я должна ему разрешить пойти на эту речку».

А дальше, прямо как у короля в «Обыкновенном чуде»: «Ну мы же можем наблюдать у замочной скважины». Татьяна отпустила Ваню с кузенами на речку. Правда, сама в десяти шагах из кустов наблюдала. И в общем все прошло нормально. Но Татьяна потом рассказывала: «Я смотрела и понимала: мало того, что эта девочка восьмилетняя более ловкая, чем он, еще и парень, которому четыре года, на голове стоит, колесо делает, а мой такой неловкий…»

То были ужасные первые две недели, сплошной кошмар. Но Татьяна вела дневники чувств по схеме «ситуация — чувства — что из моей семейной истории это мне напоминает — чего я сейчас хочу». Ей было очень страшно, что случится что-то трагическое и непоправимое.

Надо сказать, что она привезла с собой груды дезинфицирующих салфеток. Но обработать ими дом, огород, хлев, лес, поле и речку не получилось. В общем, в самом начале она была в ужасе от антисанитарии. Но не сбежала, выдержала три недели, и последняя, по ее словам, была прекрасной. Ей очень понравилась сестра мужа. Татьяна рассказывала: «У нее трое детей, она беременная, она вообще не впечатляется ничем. Дети едят морковку, которую только что из земли достали, где-то бродят сами, я беспокоюсь, а она: да что с ними случится? Я: ну как что? И бегу заполнять дневничок чувств». При этом Татьяна убедилась, что ее племянники очень хорошо следят за Иваном, им можно доверять. Ее подотпустило, и к третьей неделе она перестала за ним следить.

Вернулись все здоровыми, загорелыми, никто не умер.

А осенью Татьяна забеременела. Ее мама, Ольга, была очень озабочена. И мы понимаем почему: ведь дальше, согласно ее системе, кто-то должен умереть. А знаете, как отреагировала Татьяна на тревогу своей матери? Сказала: «Мам, все будет хорошо!» Она не ушла в оппозицию, но рассказала маме, как работает семейная история, рисовала, объясняла. А та с интересом слушала. По-моему, это мило и дает надежду, что в этой семье и правда все будет хорошо! А потом у них родилась девочка. И это невероятно прекрасно! Ведь они первые в этой семье, кто отважился завести второго ребенка. И первые, кто рискнул поменять семейную историю.