Избранные сочинения

1) «Любовь Улисса и Пенелопы», «Сон и несколько стихов на врачебную науку».

Следовательно, мы знаем только Анакреона по некоторым остаткам, но и в тех находим такую пленительную истину и простоту мыслей, такой чистый и волшебный язык [2], который навсегда останется предметом отчаяния для всех подражателей его.

Стихи плавны, свободны; картины и рассуждение его (если таковыми можно назвать действительное убеждение сердца) суть не что иное, как самое живое и нежное впечатление природы, кроме которой не имел он другого примера и кроме сердца своего другого наставника. Вся душа Анакреонова, говорит аглинский историк[3], была толь мягкого и нежного свойства, что, кроме любви и утех, ничего петь ему не внушала. Венера, Купидон и хариты были божества, предпочтительно им противу других обожаемые, и никакой еще смертный не приносил им толь приятных жертв! Потому что Анакреон не токмо наблюдал наружные богослужения обряды, но доказывал на самом деле, что душа его исполнена была действительным смыслом их таинств; без того и стихи его не были бы глагол нежных ощущений, идущий кратким и простым путем прямо к сердцу, источнику всякого пленительного изречения.

Но что отменного, что хорошего в Анакреоне? Все безделки... читая много раз Анакреона, спрашивал я сам у себя, будучи заражен пухлостями какого-нибудь Томаса или пряного Дората, до самых тех пор, покуда учение древних авторов, очистя вкус мой от фальшивых блесток французских лириков, не открыло глазам моим важную и простую красоту истины; тогда только ощутил я разницу, увидя, что витийственные красоты новых писателей блистают в памяти, как искра в воздухе; древние же, постоянным примечанием человеческих дел красоты истинны в чистом источнике природы почерпавшие, умели в коротких сочинениях своих[1] так оживотворить действием, что, проходя без усилия память, начертаются они в сердце приятным и утешительным впечатлением, и такова сила истины, что между писателем и мною, читавшим оного, остается какая-то взаимная доверенность, знакомство хотя не личное, но такое, по которому можешь себе иногда сказать: «он этого бы не подумал», или: «он бы в сем случае так не поступил». Потому что они сообщали свету только то, в чем сами убеждены были опытом; и Анакреон, мне кажется, искусив ощущение природы, открыл мне[2] оное в душевной своей откровенности с тем, что его стихами чаще я могу к добру своему руководствоваться, нежели пощеголять, повторяя оные в беседе...

Впрочем, безделки Анакреоновы для больших людей служили примерами подражания... и подражания еще не всегда удачного. Он был не только пример лучшего стихотворства, но и изобретатель оного. Просвещенный и остроумный Гаспар Вартий[3] утверждает, что размеры греческих стихов выдумал Анакреон[4] и что не все его сочинения составлены из трибрахия, ямба и брахия[5], но что он сочинял и элегии, по мнению Свида и Эфестиона Александрийского[6].

Анакреоновы стихи твердили всегда как коренной закон, потому что все черты его ума, все изречения души принадлежат его собственному ощущению. Пиндар, Эсхил после его уже писали.

От сего корня процвели Шольо, Геснеры, Петрарки, и разбавленные, но те же самые красоты кажутся только понежнее бледностию своею для глаз наших; но они не что иное, как полутени того же света, которого обретение требовало сверхъественного дарования приметить красоты природы, тонкой остроты, чувствительности ощутить, таланта и вкуса изящного изобразить оные языком, действию свойственным, кратким и красивым.

Положим на час, что род стихотворения Анакреонова легок, неважен, что он какою-то незаслуженною судьбою сыскал бессмертие, о котором не думал. Искателям славы как любезен должен показаться старик сей любивый и веселый, пролагающий толь легкий путь подражателям своим! Но по сю пору не было еще Анакреона ни в каком народе.

Анакреон, будучи уже 44 лет[1], возвратился в свое отечество и в загородном доме своем на берегу моря Эгейского[2] весело для себя, приятно для других кончил жизнь свою, чем продолжал утеху оной.

Говорят, что на 85 году от роду подавился он[3] виноградным семечком[4].

В Теосе воздвигнута была гробница Анакреону. Образ на древних медалях отечества его изображен был, и во время Павзания видима еще была статуя[5] сего лирика в крепости афинской, между Ксантиппа и Перикла поставленная.

Платон называет мудрым Анакреона[1]. Элиан по прозванию Сладкоязычный[2] в истории своей говорит: «Да не осмелится кто-либо порочить Тийского стихотворца, называя его невоздержным». Но ни свидетельство учителя благонравия и добродетели, ни важность историка не защитили память Анакреонову от хулы, из собственных его стихов почерпнутой.