Издательский проект Петра Первого. Илья Копиевский и новые русские книги

Конкретные обстоятельства разрыва отношений Копиевского с де Ионгом содержит документ, недавно обнаруженный в Городском архиве Амстердама387. Помимо подтверждения совершенной Копиевским кражи, он включает и другие подробности, относящиеся к истории конфликта между обоими. Документ этот представляет собой черновик нотариального акта, составленного нотариусом Питером ван дер Мейленом в ответ на обращение к нему Яна де Ионга. По всей вероятности, заверенная копия этого акта была выдана заявителю и впоследствии стала основанием для подачи им судебного иска к Копиевскому. Из содержания документа становятся яснее туманные обвинения в адрес Копиевского в процитированном выше фрагменте письма де Ионга Петру от июля 1703 года.

Помимо этого письма де Ионга, необходимый контекст для понимания содержания нотариального акта дает исследование Т. А. Быковой388. Из него следует, что весной 1702 года между компаньонами произошел окончательный разрыв отношений, за которым последовал отъезд Копиевского в Берлин, а затем и судебное разбирательство. Решение суда, считает исследовательница, было в целом вынесено в пользу истца – во всяком случае, «друкарню» Копиевский должен был у де Ионга выкупать, уплачивая ему ежегодно «по сороку по четыре рубли». Хотя уже изданные в ней книги были признаны его собственностью (возможно, частично)389. Какие подробности и уточнения к этой картине добавляет документ амстердамского нотариуса?

Согласно его содержанию, 10 мая 1702 года в контору Питера ван дер Мейлена (Pieter van der Meulen) явился Ян де Ионг (Jan de Jongh) в сопровождении трех свидетелей: доктора медицины Кристофера Беккера (Christoffer Becker), священника Якоба де Ионга (Jacobus de Jong, скорее всего, родственник Яна) и господина Авраама Бремана (Abraham Breeman). Все трое заявили, что слышали, как в марте 1702 года «человек Копиевского» (Elias Federoff Copejowits) говорил им, что тот несколько раз объявлял о своем намерении покинуть Амстердам и отправиться с семьей в Берлин. При этом он якобы добавлял, что был вызван туда для продолжения своих занятий типографским делом, и показывал письмо с соответствующим приглашением. Свидетели также утверждали, что спустя несколько недель после слышанного ими Копиевский покинул свой дом, находившийся на окраине города («в самом дальнем переулке»).

Наиболее подробные сведения об отъезде Копиевского сообщил Авраам Бреман (очевидно, это и был названный в документе «человек Копиевского»). Бреман рассказал, что в конце марта 1702 года, незадолго до того, как Копиевский приостановил печатание книги Деграфа, он слышал от него о его намерении отправиться в Берлин, куда был вызван для каких-то работ по книгоизданию. В связи с необходимостью отъезда он пригласил Бремана в свой дом и предложил поступить к нему на службу печатником. Из дальнейшего рассказа Бремана следует, что это предложение он принял и приступил к работе. В последних числах месяца, по его словам, Копиевский, распродав лучшую мебель, уехал в Берлин, попросив его поторопиться с набором и печатанием книги, поскольку он сам будет занят другими делами. Однако, когда некоторое время спустя Бреман явился утром для завершения порученной ему работы, то обнаружил, что дом Копиевского опустошен и продан, печатный станок разорен (druckpers heeft afgebroken) и пропали четыре последние листа (vier laeste bladen) книги.

Подытожим теперь эти сообщения свидетелей. Из них следует, что с марта 1702 года Копиевский во всеуслышание объявлял, что собирается переехать в Берлин для продолжения там своих печатных работ. Известно, что это его намерение было связано с проектом Прусской академии по созданию русской типографии и что Копиевский действительно вел с ней переговоры390. Затем в конце месяца он уехал, потом вернулся, продал свой дом и оставшееся в нем имущество, разобрал печатный станок и, прихватив его, а также четыре последние листа книги Деграфа, работу над которой заканчивал нанятый им Авраам Бреман, тайно уехал из города навсегда. Упомянутые в документе четыре последних листа – это, скорее всего, четыре медные пластины с гравированными таблицами логарифмов, которые должны были стать в книге приложением. По-видимому, эти пластины представляли значительную материальную ценность, и Копиевский хотел каким-то образом использовать их в дальнейших тяжбах с де Ионгом.