Ижицы на сюртуке из снов: книжная пятилетка

В книге ты цитируешь Кайзерлинга: «однажды после глазной операции я некоторое время побыл слепым и должен сказать, что этот период относится к числу самых богатых в моей жизни; он был настолько богатым, что, вновь обретя зрение, я почувствовал себя обедненным». Я думаю, в этом коротком предложении сказано всё о том, кем мы уже стали и куда движемся. Не зря одним из самых выразительных и точных словечек нашего фейсбучного новояза стал глагол «раз-видеть». «Развидеть» – не просто «не увидеть» или «забыть увиденное», «развидеть» – сделать так, чтобы увиденное немедленно стёрлось из личной истории. Вернуться к точке отката, в невидение.

Нам не нужно видеть столько, сколько мы видим. Слышать, знать, думать. Но тенденция такова, что мы видим всё больше и больше, и скоро будет невозможно закрыть глаза. Литература, по-моему, именно потому и глохнет, что чтение – щадящий режим обмена кодами восприятия – по сравнению с телевидением или интернетом. Твой текст о Кайзерлинге оканчивается другой цитатой: «Некогда я с радостью обнаружил, что все на свете существует в определенном согласии, и сейчас лишь мой взгляд удостоверяет это тайное родство…» Здесь он говорит о том, каким может быть взгляд. Каким может быть видение. Что ты думаешь об этом?

Да, мир теперь ловит все более изощренно – можно, например, вспомнить эту функцию push-уведомлений, когда ты специально и не заходишь в приложения и ленты, но тебе выдают эти новости на экран телефона. Индивид становится «диалогом голосов» не в лакановском, но дурном смысле («воробьиная кромешная пронзительная хищная отчаянная стая голосит во мне», как в «Вечной весне» Летова). Тоталитаризм вроде бы разрушен, но Матричный Брат поймал человека на три хитрых фейсбучных крючка – спасение от одиночества, деловые контакты и новости. Блогу бложное, angry birds Апокалипсиса у входа. С одной стороны, выстраивается система некой новой интимности, (псевдо)общения и открытости людей(ям), переформатированной оказывается сама коммуникативная система – у нынешних двадцатилетних, я замечаю, уже не столько вербальная, сколько визуальная система общения (поздравления, короткие сообщения, посты в виде картинок из Интернета же там, где мы без сомнения прибегли бы к тексту). С другой – отсекается внимание к действительно важным вещам. На возможность единства с которыми намекало как раз немного странное название моей книги. Над ним хорошо шутили в том же Фейсбуке: «как схватывать все, что летит (критикам-птицеловам), докуда погружаться

(критикам-рыболовам), зачем заглядывать в чужие ульи (критикам-пчеловодам), а также где, наконец, встречаются рыбы с птицами, кино с литературой, а критик со своим героем, кроме как в книге Александра Чанцева» (В. Пустовая). Но название, кроме того, что рыбы с птицами действительно присутствуют в паре текстов, и кроме приятного намека на ихтис, тайный «рыбный» символ Христа у ранних христиан, именно об этой потенции: это символ восприятия, символ встречи невозможного (вещей из разных сфер, например, чистой литературы и массового кино) и гипотетического гармонического единства. Или же – реального трагического разъединения, апостасийной разодранности сознания. Осознания того и другого в данном случае отчасти равно в своей сансарической сути.

Хипстер Шпенглера(для сербского журнала Polja, январь-февраль 2017)

Хипстеры – самое явное, но при этом неочевидное явление новороссийской моды и отчасти идеологии. Явное – потому что кто их не видел на столичных улицах? Неочевидное – потому что с ними не все далеко понятно.

Начать с того же названия, которое они экспроприировали у битников и протохиппи американских 50–60-х годов прошлого века. Абсолютно ничего общего – а вот надо же, то же прозвище (возможно, из некоторой любви к ретро, но и это бабушка надвое сказала).

Рассмотрим все же формальное определение. Хипстеры – молодые представители среднего класса, работающие на креативных работах, хорошо оплачиваемые, отличающиеся любовью к различным гаджетам, интернет-сервисам и являющиеся последователями определенной моды.

Ясно? Мне – не совсем. И дальше я буду брюзжать, как старик, осуждающий молодых неформалов («в наше время…»). Но мне можно – оправданием тому, что формально принадлежу к тому же классу – и возрастному, и социальному, и даже два айфона в карманах (один – рабочий).