Ижицы на сюртуке из снов: книжная пятилетка

В критику, видимо, не всегда объяснимо приходят, но достоверно из нее уходят. Критика громко узнают только тогда, когда он перестает быть критиком. Белинский и Ко ушел (или и был по большей части) в идеологию и рупорство. Беньямин просто в литературоведческом даже тексте мигрировал в области эссе, культурологии, философии, смешивал, взбалтывал и превосходил-трансгрессировал. Данилкину начали давать премии, когда он перестал писать рецензии и взялся за книги (видели ли вы премию для критиков? Номинация почившего «Дебюта», ни к ночи будет помянут).

Критика – профессия, из которой, как из спорта, все уходят. Перегорело и перестал, занялся другим, сам стал писать то, что разбирал. То есть верно, скорее всего, что критика – зачастую сублимация несостоявшегося писателя. Но с поправкой – из личинки критика скорее всего что-то вылупится, но бабочка может быть разной. Ведь может критик просто родить или заняться бизнесом, чем Бог не шутит. Сколько, в конце концов, можно заниматься сублимацией деятельности – публиковаться часто бесплатно, по любви, заниматься любовью с книгами, уходящими от нас, выходящими тиражами с двумя, одним нулем и далее нигде?

Уходит, да, и сама критика. Как институт. Как граммофоны и печатные машинки. Даже технологически уходит. Платформа не только толстых журналов, но и вообще «бумаги» (СМИ мигрируют-спасаются в Сеть) выбита из-под ног. Средства производства поменялись на переправе (не буквы, но слова – критика сейчас популярна даже не на радио и ТВ волнах, но в YouTube, книжные блогеры, понять бы, что за зверь так же трудновато, как уяснить, одна «г» в «блогере» или двойной капучино).

Да и дело обреченнее некуда. Ничего, кроме пары абзацев модного автора в модном издании в духе «Х читать пошло, а вот с книгой Y залить селфи из коворкинга в Instargam ты обязан», не нужно. Доказательства? Популярный ресурс, где-нибудь несколько сотен тысяч подписчиков, со счетчиком прочтений – тексты о литературе прочтет от силы тысяча, две. Это – арифметика. Цифра победила букву. Не стой с высокими чувствами к книге перед бульдозером истории марки «Прогресс». Динозавры погибли от кометы или потопа, а мы, мне уже давно кажется, от благополучия серого, среднего такого конвенционального цвета звезды Медиократии.

И критик продолжает вымирать. Несколько самозабвенных одиночек несут порванное знамя, как Дон Кихот увядший букет несуществующей Дульсинее. Поражение прекрасно, придает благородные ностальгические нотки. Когда-нибудь загонят как винтаж.

Спасения нет, но, возможно, о нем знал тот же Беньямин. И алхимически смешивал жанры. Писал критику кино, игрушек, радио, порно. Эссе-философию, эссе-книгу, эссе новых жанров. Прозу, про которую он(а) не понимали, фикш это или нон-фикшн. Как и Шкловский у нас, кстати, в ту эпоху, когда тоже было не до лит-критики, хоть и по другим причинам. Ничего не изменилось? Ситуация критическая. Но и критика, играя ва-банк, может поменяться вся и даже поменять многое. Как тот же нон-фикш сбросил колониальное рабство традиционного фикшна, отменил границы, смешал языки, демисезонно расцветает новыми, по(за)граничными жанрами буквально сейчас, синкопа с притопом, bitches brew с космополитическим дымком в melting pot реторте. «Зелье, прей! Котел, урчи!», как говорится.

О непереводимости

Доклад по теме конференции Международных встреч переводчиков в Белграде

(BEPS-43, октябрь, 2017)

Непереводимости, пожалуй, больше, чем переводимости. Удачные переводы – редкость. Удачные переводы и прочтения – еще большая редкость. Непереводимость, увы, закономерность.

Ведь и при наличии одного или нескольких пристойных и даже удачных переводов никто не застрахован от того, что книгу не только прочтут, но и вчитают в нее другие смыслы. Рекрутируют, например, философско-религиозный трактат «Так говорил Заратустра» в агитку для человекоубийственной государственной машины.

Переводы вообще не в чести в наши дни. Да, глобализированный мир стал гораздо легче, когда почти в любом уголке планеты можно объясниться на примитивном английском. Но не стали ли за счет английского учить меньше языки тех стран, чья культура отнюдь не менее самобытна и отнюдь не столь известна? Есть и противоположный аспект. Во Франции, как известно, начали бороться с тотальным преобладанием английского языка, отстаивать свой родной язык, противиться заимствованной лексике, отвечать тебе по-французски на заданный по-английски вопрос. Однозначно хорошо ли это?