Ижицы на сюртуке из снов: книжная пятилетка

Я думал, книга просто пройдет по самым дальним окраинам, незамеченной и не нужной, как и предыдущие мои нон-фикшн книги, ее прочтет несколько десятков тех, кому это интересно, и сочувствующих, все. Так, по большому счету, и произошло. Но. Было действительно неожиданно. Книга оказалась кому-то, не одному человеку даже неудобной. И неудобной было то, что там в первой части ровно 2– 3 штуки жестких рассказов, некоторые секс, трангсрессия. Неудобным даже для людей, для которых чтение книг – профессиональное давно занятие. Я очень удивился. Эти первые рассказы – да, во многом в традиции литературы 90-х, тех свободы и прорыва, что потом так тихо схлопнулись – кого-то могут шокировать, оказалось. Рассказы родом из Берроуза и Хелен Девитт, Рушди и Коупленда, Арундати Рой, Селби и Буковски, Уэлша и Паланика – литературы, может, и иногда жесткой, но никак не вредной, не опасной, не о том совсем по большей части… После – не говорю уж про Стокоу и авторов «Колонны» – но издаваемого массово, простите, Сорокина? После Лимонова? Де Сада? Рабле? После тех мифов, греков и той Библии, где можно найти очень даже сексуальное-скабрезное-скатологическое? Мы же помним средневекового папу, который не читал Библию, чтобы не испортить себе стиль, и как благородных девиц спасали от полного текста Священного писания… Это из тех открытий, что ты делаешь не в детстве (оказывается, шапку с помпонами на завязках просто можно не надевать!), а что находят тебя во взрослом возрасте, когда ты подозреваешь уже, что не мир, но цивилизация в целом если не понятна, то хотя бы цивилизованна…

Мне кажется, что за последние пять-десять лет у нас обострилась чувствительность к «жестокому» и – одновременно – размылись границы восприятия текста художественного и документального. Я недавно провёл такой эксперимент: опубликовал в Фейсбуке текст пятнадцатилетней давности, который когда-то написал по просьбе Дмитрия Бавильского. Текст в духе Сэй Сёнагон: оммаж сёнагоновским перечням-спискам вроде «То, что докучает» или «То, что радует сердце». Мой список называется «За что следует убивать»: перечисляются разного рода невинные вещи, которые, однако, раздражают протагониста (не совпадающего с автором). Например, употребление слова «вторичный» в отношении поэзии. Привычка накручивать пейсы на палец. И отпускать. В таком духе. И вот, то, что пятнадцать лет назад воспринималось в духе Монти Пайтона, сегодня, в ленте Фейсбука, рядом с военными сводками и репортажами из залов суда, бессознательно воспринимается как призыв к действию. Грамотные, вменяемые люди задавали вопрос: может, тебе, Дейч, к доктору сходить?

Интересное и тревожное наблюдение, уровень нетерпимости действительно зашкаливает. Хотя К. Манхейм еще констатировал, что «два предрассудка исчезли одновременно» – вера в устойчивость народного характера и вера в постепенный прогресс разума в истории… Еще и в том смысле тревожное, что в моих рассказах кого-то шокировало не насилие, но сексуальное. А если, по формуле Бодрийяра из «Символического обмена и смерти», раньше люди скрывали сексуальное, то потом начали считать табуированным, публично не очень приличным смерть, – то, лишь немного экстраполируя, можно констатировать, что сейчас сокрытию опять подвергается сексуальное, уже сиблинги Эрос и Танатос вынуждены играть в прятки с Большим Братом…