Ижицы на сюртуке из снов: книжная пятилетка

Мне кажется, что твоя книга – это три разные книги, каждую из которых можно было бы издать (и читать) отдельно. Есть то, что можно было бы назвать «рассказами» в духе «большой литературы» середины XX века; есть также некий тип прозы, где повествовательные ходы всё ещё отсылают к «фикшн» («Во дворе», «У тишины»), но смысл происходящего уже не совпадает с формой; и есть проза, которая мне лично напоминает позднего Юнгера: нет сюжета (в его обыкновенном изводе), но есть фрагменты-заряды плотного текста, которые повёрнуты боком к читателю – при том, что в этой прозе нет ничего «экспериментального» или «авангардного», – она и сегодня во многом непривычна и – пожалуй – вряд ли заинтересует любителя беллетристики. Я прав?

Отличная классификация! Главный сюжет «Во дворе», кстати, скорее идейный – бодхисаттвы, архаты, такие сокрытые просветленные, те, кто держат этот мир, на своих жилах тянут от падения в самую пропасть ад… Я понимаю, что ты о поисках литературы в ситуации почти постлитературы, но не отвергал бы совсем описательность. В конце концов, самая точная характеристика равна вещи, равна истине ее, а лучшая метафора листка – и есть листок (мясник, из китайской притчи, в совершенстве освоивший анатомию быка, может рассечь и разделать его тушу одним слабым движением ножа). И, наоборот, я могу сказать достойную тернового куста ересь, но литература, далеко уведенная в подобные области холодной абстракции, оставляет меня скорее равнодушным: от пьес Беккета до, например, воспетой всеми «Памяти памяти» М. Степановой. Степанова в данном случае идет по дороге Зебальда, пишет примерно такую же нон-фикшн прозу, о которой мы говорим, но получается, на мой взгляд, умышленная иллюстрация к блоку статей из журнала «Новое литературное обозрение», посвященному механизмам меморализации, осмысления тоталитарного наследия и прочим животрепещущим studies…