Изобрести современность. Эссе об актуальном искусстве

В «Веяльщицах» Курбе нет ни согбенных поз и пафоса Милле, ни слащавости и романтизации, свойственных женским образам Бретона. «Веяльщицы» — действительно «странная картина», как назвал ее Курбе: странная как с чисто визуальной, так и с иконографической точки зрения. Хотя я не согласна с Элен Туссен в том, что странности композиции и цветовой гаммы объясняются влиянием японского искусства[690], картина своей оригинальностью действительно во многом обязана радикальным предпосылкам этой структуры. Пикториальная согласованность достигается здесь благодаря тому, что можно было бы назвать истинно реалистическим методом аддитивного единства, фрагментарной, но эффективной согласованностью, смягчающей доминирование центральной фигуры, которое в противном случае было бы абсолютным. В размещении по всей картине объектов схожей формы и фактуры (на первый взгляд случайном) чувствуется глубинное родство с Жаном-Симеоном Шарденом. Тем не менее расположение чаш, мисок и емкостей у Курбе действительно гораздо более случайно, и они более широко разбросаны по поверхности холста, чем предметы, аккуратно расставленные в пределах явно удаляющегося пространства, в таких работах, как луврская «Разносчица» (1739) Шардена. В результате в «Веяльщицах» переклички приглушаются, так что возникающие гармонии получаются более резкими, часто граничат с ассонансом или фактически становятся таковыми. Однако, что убедительнее всего противостоит сентиментальным или претенциозным импликациям картины, делая ее уникальной, так это витальность самой материи. Несмотря на то, что угловой вид подразумевает пространство, а блики на стене над головой девушки с решетом — свет, при отсутствии какой-либо смягчающей атмосферы гораздо отчетливее воспринимаются дифференцированные фактуры побеленной стены, деревянной двери и молдинга с полоской прикрепленной к нему эпинальской картинки, более темной древесины тарара (tarare) или блютуара (blutoir) справа и выпуклых кремово-бежевых мешков с зерном, чем их пространственно-образующие или пространственно-заполняющие функции; сам свет превращается в материальный узор кремового импасто, пересеченный плотной зернистой сеткой теней. В этой противоположности эффекту уюта, размытости контуров, создаваемой атмосферным полумраком в типичном интерьере Милле, можно разглядеть то, что имел в виду критик Джулиус Мейер-Грефе, когда говорил о «беспощадной искренности формы» «Веяльщиц»[691].

Поза центральной фигуры, правда, несколько стилизована и немного претенциозна. Жест веяльщицы, формирующий напористый, слегка надуманный овал, образованный ее тонкой талией, напряженной шеей и ситом, уравновешивается устойчивой оранжевой пирамидой юбки и оттеняется сознательной патетикой ног в белых чулках, наполовину выглядывающих из грубых туфель. Но, претенциозная или нет, эта энергичная, доминирующая центральная фигура является исключительно убедительным образом работницы сельского хозяйства. Надо сказать, что в целом сюжет «Веяльщиц» чрезвычайно непрозрачен. Что именно здесь происходит? Никто никогда не пытался прояснить конкретный характер этого сюжета, не говоря уже о ее более широких смыслах. Однако даже не зная в точности, какова иконография этой картины, мы на самом непосредственном уровне ощущаем физическую силу центральной фигуры. Что бы ни имел в виду Курбе, создавая эту работу, по-видимому, это имеет мало общего с мифологией смирения, благочестия или естественного подчинения данному порядку вещей, предлагаемой рассмотренными ранее картинами. Кроме того, работа не приукрашена, как у Бретона, и лишена откровенно эротического налета, хотя чувственная мускулистость центральной фигуры, а также неявные отсылки к сексуально заряженным мотивам, лежащим за непосредственным содержанием, придают картине немалую витальность, как мы увидим далее.