Изобрести современность. Эссе об актуальном искусстве

«Droit de glanage» («Право на подбор колосьев») и сам по себе сбор колосьев, оставшихся после жатвы, — традиционный способ, которым, начиная со Средневековья и вплоть до XIX века, в частности во время Революции 1848 года, беднейшим и слабейшим членам сельского общества разрешалось добывать свой хлеб, были чреваты противоречиями[681]. Кроме того, это была область конфликтов, в которых женщины играли довольно активную роль, становясь участницами беспорядков, которые периодически возникали в связи с правом на подбор колосьев: в XVIII веке, например, три сборщицы Этампа были приговорены парламентом к избиению обнаженными и клеймению буквой «V» за воровство (voleuse), после чего их заставили носить плакаты с надписью «voleuses de grains pendant la moisson sous prétexte de glaner» («воровки, кравшие зерно во время сбора урожая под видом подбора колосьев») и, наконец, изгнали[682]. В годы, более близкие ко времени написания «Сборщиц колосьев», примерно в период Революции 1848 года, имело место последнее масштабное и ожесточенное сопротивление традиционной крестьянской общины посягательству капиталистического сельского хозяйства на их традиционные права, в том числе на «droit de glanage»[683].

И всё же, хотя нескольким перевозбужденным консервативным критикам того времени привиделся призрак революции, витающий за тремя согнувшимися женскими фигурами в «Сборщицах колосьев» Милле[684], более объективное прочтение изобразительного текста показывает, что художник, напротив, не хотел подчеркивать здесь проявление подлинного социального конфликта, подразумеваемого контрастом между богатством урожая зажиточного землевладельца на заднем плане (отсутствующего землевладельца, на существование которого достаточно определенно, но ненавязчиво намекает конная фигура garde champêtre [объездчика] на заднем плане справа) и бедностью подбирающих колосья женщин, склонившихся над грубой, истощенной землей на переднем плане[685]. Напротив, Милле, как и большинство его современников, облагородив позы и уподобив фигуры библейским и классическим прототипам, предпочел изъять их из политически окрашенного контекста современной истории и поместить в трансисторический контекст высокого искусства. В то же время с помощью определенных композиционных стратегий Милле дает понять, что этот особенно неблагодарный труд следует воспринимать как предписанный самой природой, а не вызванный конкретными условиями исторической несправедливости. Сам факт того, что работники, о которых идет речь, являются сборщицами, а не сборщиками, делает их положение более приемлемым: женщины легче встраиваются в естественный порядок вещей. Милле подчеркивает эту связь женщины и природы в определенном аспекте своей композиции: как отметил Герберт, тела согнувшихся женщин в буквальном смысле заключены в рамки границами самой земли[686]: как будто именно земля, а не какая-то экономическая система вроде феодализма или капитализма лишает их свободы и обрекает на эту участь.