Как мы стали людьми. Поиски истоков человечества

С позиции современных исследователей, эта точка зрения слишком проста. Ведь она, во-первых, никак не освещает вопрос о биологических предпосылках формирования голоса, а во-вторых, не объясняет, как возникла грамматика, лежащая в основе любого языка. Именно грамматика связывает воедино смыслы отдельно взятых слов, позволяя понять цельное предложение, делает возможным обмен сложными сообщениями и указывает, принадлежит ли высказывание к области прошедшего, настоящего или будущего. О важности грамматики для успешного общения пишет канадский психолингвист Стивен Пинкер. В своей книге «Язык как инстинкт» он приводит целый ряд наглядных примеров: есть большая разница между животными, которых человек может съесть, и животными, которые могут съесть человека. Далеко не одно и то же, найдет ли кто-то фрукты, которые являются спелыми сейчас, были спелыми когда-то или же поспеют в будущем[250]

.

Похвала грамматике

Использование языка, основанного на своде определенных грамматических норм и правил, по уровню сложности на порядок превосходит примитивные языковые формы коммуникации – например, крики, предупреждающие об опасности, позволяющие определить положение особи или же указывающие на место с обильным количеством пропитания, – которые встречаются у многих животных, начиная от сверчков и певчих птиц и заканчивая обезьянами и китами. Правда, некоторых шимпанзе с особенно высокими показателями интеллекта ученые при помощи языка жестов или изображений смогли обучить вплоть до 250 различным словам. Однако дальше элементарных предложений, включавших от трех до пяти понятий, животные так и не продвинулись.

Исследователи, занимающиеся вопросом возникновения языка, сталкиваются с очень серьезной проблемой, а именно они вынуждены строить свои гипотезы, основываясь лишь на косвенных показателях, потому что появление способности к речи нельзя связать с какими-либо анатомическими признаками, которые можно было бы проследить на материале ископаемых останков. Так, нам многое могли бы рассказать форма и положение гортани, однако она состоит из тканей, которые с течением времени разрушаются и не подвергаются процессу окаменения. Проливают свет на процесс развития языка лишь некоторые останки, позволяющие изучить форму черепа, подъязычную кость, ротовое отверстие, а также отверстия для прохождения нервов, которые были связаны с мышцами речевого аппарата. Однако столь явные свидетельства попадаются исследователям крайне редко. Еще более очевидным признаком является увеличение объема головного мозга в ходе человеческой эволюции, ведь развитие этого процесса можно точно проследить по изменениям формы черепа. Многие ученые убеждены, что достаточная масса мозга – верная предпосылка для усвоения многоплановых элементов языка и управления движениями различных частей сложно устроенного речевого аппарата. Для артикуляции четких, отличных друг от друга звуков требуется слаженное взаимодействие диафрагмы, языка, зубов, нёба, носа, гортани, голосовых связок, губ и более чем 100 мышц.

К концу эры человека прямоходящего представители этого вида уже обладали мозгом, масса которого соответствовала двум третьим средней массы мозга современного человека. О том, что они уже отличались достаточно высоким интеллектом и способностью к обучению, говорят и такие признаки, как использование огня и наличие тщательно обработанных орудий труда. Однако с большой долей вероятности лобная доля коры мозга у человека прямоходящего была развита далеко не так хорошо. Эта область головного мозга отвечает за структурированное мышление, способность говорить, а также формирование самосознания и развитие личности. В отличие от современных людей в черепе человека прямоходящего ей уделено лишь немного места. Произошедшее с тех пор увеличение объема мозга практически полностью приходится на эту его часть. Поэтому следует предположить, что человек прямоходящий не мог еще точно управлять движениями языка и вести пространные беседы, но, по мнению некоторых исследователей, представители этого вида уже могли хорошо изъясняться при помощи жестов и мимики[251].

В поисках языкового гена