Как сделан «Нос». Стилистический и критический комментарий к повести Н. В. Гоголя

Странным на первый взгляд и необъяснимым должно представляться, что явно слабоумный, сверх того внушавший своей нечистоплотностью отвращение, был окружен таким ореолом популярности, и что к нему, как к пророку, стекались толпы и не только темного люда, но и более культурных классов. Чтобы понять это, нужно учесть то потенциальное напряжение веры в сверхчувственное и потустороннее, то искание откровений будущего, которое так разлито в человечестве и которое составляет основной фон всяческих суеверий [Баженов 1909: 75].

Как упоминалось в предыдущей главе, в гоголеведении высказывалась мысль о том, что начальные строки повести представляют собой пародию на проскомидию – подготовку хлеба для евхаристии; однако при этом не поднимался вопрос о том, почему цирюльник в «Носе» принимает на себя роль священника. Параллель между двумя Иванами позволяет дать на этот вопрос возможный ответ: вводя в свою повесть литургические мотивы и поручая Ивану Яковлевичу разрезать ножом хлеб, Гоголь высмеивает суеверия и почитание лжесвятых.

5. Экскурс в подсознание

Когда в 1835 году издатели «Московского наблюдателя» сочли повесть «грязной», «пошлой» и «тривиальной» и отказались ее публиковать, их, возможно, смутили определенные пассажи. Прасковья Осиповна, упрекая мужа за неисполнение супружеского долга, обзывает его жаргонным словом «потаскушка». Прогуливаясь по улицам Петербурга, Ковалев приглашает уличных торговок к себе на квартиру. Частный пристав укоряет Ковалева, говоря, «что у порядочного человека не оторвут носа и что много есть на свете всяких майоров, которые не имеют даже и исподнего в приличном состоянии и таскаются по всяким непристойным местам» (63–64). В витрине магазина можно увидеть «литографированную картинку с изображением девушки, поправлявшей чулок, и глядевшего на нее из-за дерева франта с откидным жилетом и небольшою бородкою» (72).

Впервые психоаналитическую интерпретацию повести предложил И. Д. Ермаков в «Очерках по анализу творчества Н. В. Гоголя» (1923). Ермаков был психиатром и психоаналитиком, основателем и главой Русского психоаналитического общества (1922–1925) и Государственного психоаналитического института (1923–1925). В отличие от литературоведов-формалистов, сосредоточивших внимание на литературных приемах Гоголя, Ермаков увидел в «Носе» исповедальный текст, в котором отразились чувства, желания и особенности психики автора.

Подход Ермакова отчасти родственен распространенному в современном ему гоголеведении психологическому направлению, приверженцы которого полагали, что на эстетике Гоголя сказались черты его личности. Как отмечал в 1925 году В. В. Виноградов, «эстетико-психологический» подход преобладает в книге И. Е. Мандельштама «О характере гоголевского стиля» (1902), статьях В. В. Розанова и И. Ф. Анненского, «Технике комического у Гоголя» (1923) А. Л. Слонимского, «Гоголе» (1924) В. В. Гиппиуса и публикациях В. В. Зеньковского о религиозных темах в творчестве Гоголя [Виноградов 1925].

Однако новизна предложенного Ермаковым психоаналитического прочтения «Носа» состояла в том, что исследователь сосредоточился на психологических и сексуальных проблемах Гоголя, берущих начало в его раннем детстве, на его страхах, чувстве вины, взаимоотношениях с женщинами и не получивших выражения эмоциях. В образе носа и его вхождении в Казанский собор Ермаков усматривал фаллический символизм. «Нос», по мнению Ермакова, отразил комплексы и душевные недуги Гоголя, которые и послужили импульсом к написанию повести: