Калининград. Полная история города

В июне 1789 г., во время своего путешествия по Германии, Николай Михайлович Карамзин посетил в Кёнигсберге Канта, оставив нам интересное описание этой встречи. Карамзин отмечает, что не имел к Канту писем – то есть общих знакомых, которые бы могли порекомендовать немецкому философу молодого русского дворянина, не оказалось. Тем не менее Карамзин знал о «славном Канте», скорее всего, от профессора Московского университета Иоганна Георга (Ивана Григорьевича) Шварца, лекции которого Карамзин слушал.

◾ Здание бывшего Кафедрального собора, в котором покоится И. Кант

Другой профессор Московского университета – Иоганн Матиас Шаден (1731–1797), в пансионе которого до 1782 г. воспитывался Карамзин, в 1795 г. стал читать курс по нравственной философии Канта в Московском университете.

Прямых высказываний Карамзина о Канте не так и много. В знаменитых «Письмах русского путешественника» Карамзин описывает немецкого философа с большим почтением: мыслитель, «перед которым Платон в рассуждении философии есть младенец», «славный Кант, глубокомысленный, тонкий метафизик». Внешне он характеризует философа так: «маленький, худенький старичок, отменно белый и нежный»; «Кант говорит скоро, весьма тихо и невразумительно; и потому надлежало мне слушать его с напряжением всех нерв слуха». Отмечает Карамзин и простоту, скромность обстановки: «Домик у него маленький, и внутри приборов немного».

Рассказывает русский писатель и об отношениях Канта с современниками. Сам Кант в разговоре заметил, что он «писал такое, что не может нравиться всем; не многие любят метафизические тонкости». Однако о своих неприятелях он высказался следующим образом: «Они все добрые люди».

Беседа Канта с Карамзиным продолжалась около трех часов. Первые полчаса речь шла о географических вопросах – Карамзин подчеркивает большую осведомленность философа в этой сфере. Основная же часть разговора касалась проблем морали. В кратком изложении Карамзина речь Канта выглядит следующим образом: «Деятельность есть наше определение. Человек не может быть никогда совершенно доволен обладаемым и стремится всегда к приобретениям. Смерть застает нас на пути к чему-нибудь, что мы еще иметь хотим. Дай человеку все, чего желает, но он в ту же минуту почувствует, что это все не есть все. Не видя цели или конца стремления нашего в здешней жизни, полагаем мы будущую, где узлу надобно развязаться. Сия мысль тем приятнее для человека, что здесь нет никакой соразмерности между радостями и горестями, между наслаждением и страданием.

Я утешаюсь тем, что мне уже шестьдесят лет и что скоро придет конец жизни моей, ибо надеюсь вступить в другую, лучшую. Помышляя о тех услаждениях, которые имел я в жизни, не чувствую теперь удовольствия, но, представляя себе те случаи, где действовал сообразно с законом нравственным, начертанным у меня в сердце, радуюсь. Говорю о нравственном законе: назовем его совестию, чувством добра и зла – но они есть. Я солгал, никто не знает лжи моей, но мне стыдно.

Вероятность не есть очевидность, когда мы говорим о будущей жизни; но, сообразив все, рассудок велит нам верить ей. Да и что бы с нами было, когда бы мы, так сказать, глазами увидели ее? Если бы она нам очень полюбилась, мы бы не могли уже заниматься нынешнею жизнью и были в беспрестанном томлении; а в противном случае не имели бы утешения сказать себе в горестях здешней жизни: авось там будет лучше!

Но, говоря о нашем определении, о жизни будущей и проч., предполагаем уже бытие Всевечного Творческого разума, все для чего-нибудь, и все благо творящего. Что? Как?.. Но здесь первый мудрец признается в своем невежестве. Здесь разум погашает светильник свой, и мы во тьме остаемся; одна фантазия может носиться во тьме сей и творить несобытное».

Рассказ о встрече с Кантом заканчивается примечательно: «Все просто, кроме… его метафизики». В конце разговора с Кантом Карамзин поинтересовался новыми работами философа: «Он [Кант] записал мне титулы двух своих сочинений, которых я не читал: Kritik der praktischen Vernunft и Metaphysik der Sitten – и сию записку буду хранить как священный памятник». Карамзин стал хранить записку, но у него не возникло желания достать кантовские книги и прочитать их.