Капитализм всеобщего блага. Новая модель мировой экономики

Но Третья промышленная революция имела еще один итог. Она представила эффект нетворкинга как конкурентную силу, заключив пользователей в сети и повысив ценность интеллектуальной собственности. Microsoft явился тому примером. Когда персональные компьютеры прочно вошли в жизнь офисов, Microsoft Windows стала доминирующей операционной системой, Office – доминирующим программным обеспечением, а Internet Explorer доминирующим веб-браузером. Во многом это произошло благодаря его функциональности и раннему соглашению с IBM, но Microsoft также быстро привязал потребителей к своим продуктам: он установил Internet Explorer в Windows, эффективно связав их вместе, и ограничил доступ сторонних пользователей к файлам в своих программах Office и Windows Media Player. Это привлекло внимание антимонопольных органов США и Европы: Не злоупотребляет ли Microsoft своей властью? 7 июня 2000 г., после семилетнего расследования, Окружной суд США в Вашингтоне (округ Колумбия) вынес вердикт: действительно компания Microsoft злоупотребляет своей монопольной властью и должна быть разделена на две отдельные компании, одна из которых производит операционную систему, а другая – программное обеспечение (46). В 2004 году Европейская комиссия также признала Microsoft виновной в антиконкурентной практике в деле, связанном с ее плеером Windows Media Player. На компанию был наложен штраф в размере около 500 миллионов евро (47). Но хотя Microsoft и заплатила европейский штраф, ставший самым высоким в ее истории, она успешно обжаловала решение окружных судов США о разделении компании. В 2001 году был вынесен новый вердикт: Microsoft может продолжать работать как единая компания.

По словам Тима Ву, это был поворотный момент в антимонопольной кампании, предпринятой Соединенными Штатами и Европой. Комиссия ЕС, воодушевленная своими успехами, стала еще настойчивее защищать интересы потребителей и бороться с монополиями. Стремясь создать общий европейский рынок, она также открыла национальные рынки, что привело к усилению конкуренции, снижению цен и повышению качества услуг во многих отраслях. В США, напротив, в последующие годы продолжала расти концентрация рынка, поскольку антимонопольные органы в основном оставались в стороне. Действительно, как заметил журналист New York Times Дэвид Леонхард (с ссылкой на исследование экономиста Томаса Филиппона), за два десятилетия, прошедшие после дела Microsoft «несколько компаний стали настолько большими, что у них появилась возможность поддерживать высокие цены и низкую заработную плату. Это выгодно данным корпорациям, но невыгодно почти всем остальным» (48). В результате возникла ситуация фактических олигополий:

Многие американцы теперь могут выбрать лишь между двумя интернет-провайдерами.

В авиационной отрасли доминируют четыре крупных перевозчика [American, United, Delta и Southwest]. Amazon, Apple, Facebook и Google разрастаются все больше. Многие местные рынки медицинских услуг контролируют одна-две госпитальные системы. Home Depot и Lowe’s вытеснили местные хозяйственные магазины. Региональные фармацевтические сети, такие как Eckerd и Happy Harry, оказались поглощены национальными гигантами (49).

Было бы неправильно приписывать эту эволюцию лишь влиянию технологий или глобализации, утверждают такие экономисты, как Филиппон, и ученые-юристы, включая Ву и Лину Хан. Технологии, безусловно, способствовали глобальному росту компаний. Они дали им инструменты, позволившие укрепить позиции на рынке. Но допустило такое развитие ситуации прежде всего государство. Как такое могло произойти? Во-первых, сосредоточив свои антимонопольные усилия в технологическом секторе на потребительских ценах, как требовала того Чикагская школа несколькими десятилетиями ранее, они не видели картину происходящего в целом. В случае с такими сервисами, как Facebook и Google, потребительская цена перестала быть главным критерием. Потребитель фактически превратился в продукт. Многие сервисы предоставлялись бесплатно, но оборотной стороной этого стало то, что пользователи подвергались воздействию персонализированной рекламы. Таким образом, цены на рынке онлайн-рекламы устанавливали не имевшие конкуренции гиганты «Большой пятерки». Поскольку этот рынок был менее заметен, он оказался вне адекватного нормативного контроля. В Европе, напротив, Генеральная дирекция Еврокомиссии по конкуренции (DG Comp) отслеживала более широкий спектр рыночных показателей, что позволило ей вмешаться в эту сферу быстрее. Во-вторых, заполучив потребителей за счет сетевого эффекта (потребитель, как правило, не хочет быть единственным, кто не использует определенную социальную сеть), «Большой пятерке удалось также ввести правила использования личных данных, о которых раньше никто не помышлял. Поскольку во время предыдущих промышленных революций такой практики просто не существовало, до недавнего времени не было примера действий регулирующих органов против них.