Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Несмотря на этот триумф консервативных сил, Германия после объединения не стала единым государством с общей идентичностью. Немцы сначала чувствовали себя пруссаками, саксонцами, баварцами в «вечном союзе» своих владетельных князей и королей, а только потом – немцами. Видный немецкий правовед времен Бисмарка Пауль Лабанд весьма точно определил такое положение: «Германский рейх разделяется не на 40 миллионов юридических персон, а на 25 членов». Эти 25 членов, собственно, почти суверенных были представлены в законодательных органах, даже имели у друг друга полномочных послов[250].

Бывший президент ФРГ Теодор Хойсс, сравнивая развитие событий в Италии и Германии, резонно писал, что немцы и итальянцы извратили национальную идею, возникшую в Великую французскую революцию, и трансформировали ее в имперскую идею, но если у Кавура был Гарибальди, то есть истинно народная, демократическая поддержка объединительного движения, то Бисмарк был сам себе Гарибальди… В результате Пьемонт растворился в едином итальянском государстве, а Пруссия осталась отдельным государством, наряду с которым существовали и другие немецкие земли[251]. Этот дуализм рейха и Пруссии не только влиял в направлении, указанном Фишером, но и создал значительные диспропорции в государственном управлении, которые сказались особенно пагубно в период Веймарской республики. Супруги Грейффенхаген очень точно сформулировали сущность бисмарковского государства: «Государство 1870 г. не имело собственной государственной идеи, это была просто расширенная Пруссия»[252].

Бисмарковское государство не было демократией западного образца, оно было авторитарным государством. Народ принял участие в войне, он выиграл войну, но народ никак не содействовал, не был причастен к созданию рейха, а Бисмарк руководствовался не столько национальными интересами, сколько государственным резоном. Бисмарк нисколько не был обеспокоен созданием демократических структур, он заявил однажды: «Посадим Германию в седло, а ехать она сможет сама»[253], но «железный канцлер» сделал все, чтобы устроить государство по собственному политическому разумению, он был сыном своей страны и своего времени, и глупо было ждать от него решений в пользу западной демократии, западного парламентаризма.

Самым удивительным в карьере Бисмарка было то, что он в течение 27 лет делал историю в самом высоком смысле слова, не имея под собой какой-либо опоры в виде авторитарной власти, он не был диктатором. Бисмарк не имел диктаторских полномочий и не стремился к ним, как это делали Наполеон, Гитлер, Ленин, Мао или де Голль. За Бисмарком не было никакой партии, поддерживавшей бы его в политике. Английский историк Алан Тейлор писал: «Он делал внутреннюю политику так же, как и внешнюю. Он балансировал между различными силами и играл на противопоставлении одного другому, не упуская из виду свою главную задачу – быть в каждом союзе задающей тон стороной. Он никогда не стремился представить свои цели монархическими, национальными или консервативными, он всегда стремился к тому, чтобы оставить себе свободу действия. В конечном итоге это, однако, привело к его падению, поскольку он не мог ни на кого опереться в момент кризиса»[254].

Вильгельм I совершенно не переносил Бисмарка, который был ему несимпатичен и был для него загадкой. При этом король не был слабым человеком, не был чьим-либо ставленником, не был дуралеем. Он, как указывал историк Артур Розенберг, человек себе на уме и без сомнения весьма значительная фигура в прусской истории. Но почти во всем он был прямой противоположностью Бисмарка: человеком простым, верным принципам, твердых консервативных убеждений, прямолинейного ума, не гений, но очень здравых политических инстинктов. Борьба, которую вел Бисмарк с королем, особенно в первые семь лет своего канцлерства, была ужасно упорной. При этом не нужно считать, что Бисмарку каждый раз удавалось убедить короля в своей правоте – гораздо чаще Бисмарк его просто переигрывал, опережал, ставил в безвыходное положение. При этом сам Бисмарк часто бывал на грани нервного срыва – иной раз он помышлял о самоубийстве.