Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Любопытно отметить, что «антизападный аффект» немцев подкреплялся и серьезным антипапизмом, антикатолицизмом, который не так заметен у православных, поскольку не особенно актуален. Один из теоретиков немецкой «консервативной революции» Карл Шмитт справедливо указывал в своей работе «Католицизм и политическая форма», что существовал антиримский аффект. Им питалась борьба против папизма, иезуитов, клерикализма. Эта борьба шла несколько веков европейской истории с огромными затратами религиозной и политической энергии. Целые поколения благочестивых протестантов и православных христиан видели в Риме Антихриста. Мифологическая сила этого образа была глубже и мощнее любого экономического расчета. Он еще долго действовал у Гладстона, Бисмарка. На всех ступенях и во всех градациях всегда остается страх перед непостижимой политической силой римского католицизма. Протестантов особенно убивало то, что чудовищных размеров иерархический аппарат, управляющий религиозной жизнью и людьми, направляется людьми, которые отказываются иметь семью, то есть целибатной бюрократией. Для протестанта, преданного семье и питающего отвращение ко всякому бюрократическому контролю, это был настоящий кошмар[229]. Шмитт писал, что католическая политика – это сплошной оппортунизм на протяжении всего XIX в. Ее эластичность действительно удивительна. Она присоединяется к противоположным течениям и группам: она оказывается то спутницей абсолютистов и монархистов, а в других странах требует свободы слова и школьного обучения; она в европейских монархиях умудряется проповедовать союз трона и алтаря, а в крестьянских демократиях швейцарских кантонов или в США выступает за демократию. Вместе с каждой сменой политической ситуации меняются, по-видимости, и все принципы – кроме одного: власти католицизма. «Требуют у своих противников всех свобод во имя их собственных принципов, но отказывают противникам в любых свободах – во имя своих, католических принципов»[230]. Бедность, нужда и преследования гнали католических переселенцев, но их не оставляла тоска по родине. Сравнительно с католиками гонимые пуритане и гугеноты имели силу и гордость почти нечеловеческую. Они способны жить на любой почве. Они повсюду могут возводить свою промышленность, сделать всякую почву полем своего профессионального труда и своей «мирской аскезы», в любом месте устроить свой комфортабельный дом. Поскольку протестант делает себя господином природы, он возлагает на себя свое ярмо. Господство такого рода совершенно чуждо католикам. Римско-католические народы любят свою почву, землю-матушку, у всех у них есть свой «terrisme» (почвенничество)[231].

Самым «неприятным» для исторического анализа и определенных выводов качеством категории «национальный характер» является ее изменчивость – с ней нельзя обращаться так, как обращаются с прочими историческими категориями, относительно устойчивыми. В принципе в национальном характере нет ничего такого, чего бы не было в национальной истории, и он меняется в процессе исторического развития. К примеру, в начале 60-х гг. во Франции местное население во время опроса общественного мнения при ответе на вопрос о степени симпатичности представителей европейских наций на первое место поставило с большим преимуществом немцев[232]. Немцы и французы веками жили как кошка с собакой, и такая метаморфоза выглядит просто волшебной и свидетельствует о действительном изменении немецкого национального характера, причем изменении радикальном. Это прекрасный пример изменчивости национального характера и зыбкости формальных построений на этой основе.

Однако при всей «вторичности» понятия «национальный характер» абстрагироваться от него недопустимо, ведь в нем воплощена национальная история, как бы ни казались национальные характеристики эмпирически необоснованными и исторически изменчивыми. То, что произошло в Германии, в принципе не могло произойти в Китае, и наоборот. Эта констатация выглядит слишком не обязывающей, но в истории часто бывают ситуации, когда «каждая часть выражает некоторую сторону жизни, то есть имеет значение для целого, а собственное значение части определяется на основе целого»[233]. Исходя из этой констатации Ханса Георга Гадамера, надо признать важность, неотъемлемость национального характера для национальной истории. В случае с Германией итог воздействия национального характера на историю таков, что он прямо роковым образом способствовал реализации правых политических тенденций, по крайней мере, до первой трети ХХ в. В этом смысле Поль Валери в свое время с полным правом констатировал, что «великие качества и энергия германцев принесли больше зла, нежели когда-либо родила пороков леность»[234].

1.4. Эпоха Бисмарка и ее наследие

Наполеона считали гением до момента его падения, потом – дураком. Бисмарка ждет та же участь.

Карл Маркс в 1879 г.