Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Фишер, напротив, настаивал исключительно на немецкой вине за Первую мировую войну. Ничуть не ставя под сомнение великолепное историографическое достижение Фишера, его изумительную эрудицию и безупречное знание документов, следует указать, что его аргументация небезупречна, поскольку развитие Германии в его интерпретации как бы вырвано из европейского контекста, события раскручиваются исключительно вокруг Германии, что искажает перспективу. В 1965 г. английский рецензент на книгу Фишера риторически вопрошал: «Можем ли мы быть совершенно уверены в том, что Бетман Гольвег и его коллеги по кабинету своей верой в дарвинистскую необходимость и эмпирическую моральность войны так уж отличались от других европейских государственных деятелей?»[326] Весьма далекий от любви к немцам оксфордский профессор Алан Д. П. Тейлор в 1963 г. писал: «В 1914 г. ни у кого не было осознанного стремления и решимости провоцировать войну»[327]. Американский историк Фриц Штерн задавал риторический вопрос, на самом ли деле нарушение бельгийского нейтралитета Германией было причиной вступления Англии в войну? На деле британский эгоизм и империализм были практически такими же, что и немецкие, только менее громогласными и хвастливыми[328]… Любопытно, что в 1913 г. немецкие траты на вооружения и армию составили 3,5 % от ВНП – это больше, чем в Великобритании (3,1 %) и Австро-Венгрии (2,8 %), но меньше, чем во Франции (3,9 %) и России (4,6 %)[329].

Период Первой мировой войны довольно хорошо исследован историками, освоено огромное количество источников, поэтому усилия Фрица Фишера и его ученика Иммануила Гейсса не смогли кардинально изменить прежние представления об этом времени. Школу Фишера следует рассматривать как часть немецкого национального покаяния, которое радикально изменило страну после 1945 г. Более всего в упомянутой книге Фишера восхищают его неприступные моральные позиции; думается, что германская историография отличается от английской, французской, отечественной (за исключением М. Н. Покровского, который также разоблачал имперские и шовинистические тенденции в российской традиции) тем, что у немцев есть Фриц Фишер и его школа, а у других подобной едкой самокритики нет.

На деле в июле 1914 г. все европейские державы (кроме Великобритании) преследовали цели, выходившие за рамки статус-кво (в том числе и Германия). В ходе войны в германских политических кругах стали говорить о том, что война обязательно должна иметь определенные «позитивные» цели (выражение Ганса Дельбрюка), но даже самые «дикие» представители правых сил не говорили о «мировом господстве», как впоследствии нацисты. Единственной партией в Германии, выступившей против аннексий, была СДПГ. Немецких же либералов более заботило европейское равновесие. Так, Макс Вебер в годы войны писал: «Не мелкие народы будут нести ответственность за то, что на планете обоснуется англосаксонский империализм или русская бюрократия. Ни швейцарцы, ни датчане не смогут этому воспрепятствовать, только мы, 70 миллионов немцев, находясь среди империй, обязаны быть империей. Мы должны это делать, даже если боимся потерпеть поражение»[330]. Ко всему прочему, в момент начала Первой мировой войны у немцев не было «естественных» военных целей – в отличие от французов (Эльзас и Лотарингия), Триента и Южного Тироля для итальянцев, черноморских проливов для русских.

Особенности немецкого военного планирования

В Первую мировую войну было мобилизовано 60 миллионов солдат, 8,5 миллиона из них погибло, 21 миллион ранено. Никто не ожидал, что война будет носить совершенно иной характер нежели войны XIX в., которые заканчивались тем, что победитель получал от побежденного финансовые и территориальные компенсации, в результате чего складывался новый баланс сил. Войска отправлялись на фронт, уверенные в том, что к Рождеству будут дома. Учитывая гигантские армии, можно было думать, что все решат несколько крупных сражений в самом начале войны. Немцы, памятуя о краткосрочных войнах 1866 и 1871 гг., полагали, что эта война также будет краткой.