Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти

Главной отличительной чертой фрайкоров была чрезвычайная жесткость – люди, которые провели четыре года на войне, совершенно иначе относились к ценности жизни – на войне она не стоила ничего. Эта жестокость, подчас немотивированная производила удручающее впечатление на общество. В особых условиях гражданской войны эта жестокость даже возросла. Рудольф Хесс (Hoess), бывший член фрайкоров (впоследствии комендант концлагеря Аушвиц), писал в своих воспоминаниях, что «боевые действия в прибалтийских странах характеризовались дикостью и ожесточением, с каким я не встречался ни раньше в годы Первой мировой войны, ни потом во время проведения добровольческими корпусами других операций. Любое столкновение превращалось в кровавую резню на полное уничтожение»[390]. Другой очевидец и активный участник фрайкоров Эрнст фон Заломон в своей книге «Изгои» (Die Geächteten) писал: «Мы гнали латышей как зайцев по полю, палили по каждому дому, взрывали каждый мост, валили каждый телеграфный столб. Мы швыряли трупы в колодцы и бросали им вдогонку ручные гранаты. Мы убивали всех, кто попадался нам под руку, и сжигали все, что могло гореть. Там, где мы проходили, стонала земля. Там, где мы шли на штурм, на месте домов оставались развалины»[391].

Фронтовиками, впрочем, были и большинство левых – так что жестокость в немецкой гражданской войне имела место с обеих сторон…

Первоначальная полная аполитичность армии нисколько не противоречит тому, что Ноябрьская революция началась с восстания моряков в Киле: военные моряки почти не принимали участия в боевых действиях, и приказ адмирала Шпеера о выходе в море для принятия боя с английским флотом был совершенно правильно оценен как самоубийство. На фронте же, где солдаты и офицеры в окопах годами кормили вшей, сражались и гибли, где дух боевого товарищества был весьма высок, не могло быть и речи о подобном военном мятеже. В России, как известно, ситуация складывалась иначе: большевики при гораздо меньшем политическом влиянии, чем социал-демократы в Германии, смогли получить влияние в армии, забывшей под влиянием безответственной пропаганды о присяге и своем долге, и таким образом победить.

Роль СДПГ

СДПГ, являясь главной «революционной» силой (формально), собственно революционных целей не ставила. К тому же, в отличие от Франции в начальный период Третьей республики, когда в стране был харизматический республиканский вождь Леон Гамбетта, или Южно-Африканского Союза в лице Луиса Боты, в Германии таковых убежденных республиканцев и общенациональных лидеров не было. В СДПГ не было твердых республиканских убеждений и вождей, поэтому немецкие социал-демократы по приходу к власти в 1918 г. не сделали ни малейшей попытки изменит структуры почти исключительно авторитарного государства. Лидеры СДПГ (за исключением евреев) были простыми работягами: Эберт – шорник, Носке – корзинщик, Вельс – обойщик, Зеверинг – печатник. Они были недалекими людьми, которым недоставало воображения, ни один из них не обладал харизмой лидера поэтому их осмеивала левая интеллигенция, правая буржуазная интеллигенция презирала. В самом деле, руководство СДПГ упустило слишком много, власть ушла от них слишком легко, сразу, как только правые пришли в себя после революции. У социал-демократов просто отсутствовала воля к власти и изменению природы этой власти, они стремились совместить несовместимое. Во многом такое развитие было обусловлено тем, что само правление СДПГ было, как и все немцы, напугано активностью спартаковцев: Носке сам обратился к руководству рейхсвера с просьбой помочь в борьбе против анархии[392].

Один из ведущих социал-демократов Отто Вельс впоследствии признавал, что СДПГ не хотела революции, что революция пришла сама. Монархия в лице Вильгельма II и так себя дискредитировала и в верхах, и в низах, и поэтому главное требование социал-демократов в ультиматуме от 7 ноября об отречении кайзера и отмене престолонаследования (на чем настаивал президент США Вудро Вильсон 14 октября, 23 октября, 5 ноября 1918 г.) не выглядело революционным. Старая власть и так уже обанкротилась донельзя, революция родилась не из осознанных политических целей, а из страданий смертельно уставшего народа, который справедливо полагал, что имеет моральное право на победу. В этой связи специалист по социальной истории ХХ в. английский историк-марксист Тимоти Мейсон отмечал, что «европейские революции с 1917 по 1919 г. показали внутриполитические границы военного экспансионизма»[393].