Кавказский роман. Часть I. Спасатель

Вернулся он поздно ночью, пьяный и буйный. Уже не стесняясь, он горланил песни, декламировал стихи, пересыпая всё это отборным матом. Потом на какое-то время он затих в маленькой комнате, и Лиза, укачивающая на руках младенца, и сама задремала. Проснулась она от звука падающего тела, после которого раздался сдавленный хрип. Не выпуская ребёнка из рук, она открыла ногой дверь в комнату мужа. Костя сидел на полу у кровати, и горло его пережимал ремень, закреплённый на её железной спинке. Он хрипел, бился, но спьяну не мог освободиться от петли и уже стал задыхаться. Перепуганная Лиза не сразу поняла, в чём дело, и только громкий крик сидевшего на руках Андрюшки вывел её из состояния шока. Бросив сына на кровать, Лиза трясущимися руками с трудом освободила мужа из петли и прямо на полу сделала ему искусственное дыхание. Когда он задышал, кинулась успокаивать заходящегося в крике сына. Потом всю ночь Лиза сидела над детской кроваткой, боясь слезами потревожить и без того беспокойный сон ребёнка. Дверь в комнату Кости была всю ночь открыта, и оттуда раздавался пьяный храп.

«Что делать?» – билась в мозгу неотвязная мысль. Можно было бы уйти к родителям и покончить навсегда с тяжёлым замужеством с непонятным ей и сложным человеком. Однако в этой ситуации её уход мог бы спровоцировать очередную попытку самоубийства, а смерти Кости она не желала. Конечно, как комсомолка, она должна была бы сообщить в НКВД об антисоветских настроениях мужа, но прекрасно понимала, что это значит обречь мужа на верную смерть, и предательства её чистая душа не принимала.

Утром, как всегда хмурый после попойки, Бушуев ушёл на работу, гаркнув обычное «довольно» на попытки Лизы поговорить с ним. Вечером, придя домой трезвым, он, съев без аппетита поставленный перед ним суп, спросил:

– Что у меня с шеей? Болит.

– Что может быть с шеей у человека, который висел в петле? – зло ответила Лиза.

– В какой петле?

– В петле из ремня, на котором ты вчера вешался, перепугав и Андрюшку, и меня, – добавила она и залилась слезами, обняв захныкавшего сына.

– Вот дурак! Ничего не помню.

Помолчав, он подошёл к ней и, присев на стоящую рядом табуретку, после некоторой паузы начал:

– Прости, если можешь. Понимаешь, произошло то, чего я так всю жизнь боялся. Боялся, потому что было чего бояться. Ведь отец у меня был жандармом, и я с детства живу с этим страшным клеймом.

Увидев Лизин удивлённый взгляд, он, глядя куда-то в сторону, поверх её головы, продолжил: