Кавказский роман. Часть I. Спасатель

– Я не хотел тебе об этом рассказывать, как и не говорил об этом никому другому. Ведь в нашей стране царь и жандарм – самые страшные враги трудового народа. К слову, жандармерия – это всего лишь дорожная милиция, да и попал отец туда, оттрубив двадцать пять лет в кавалерии, куда его забрили ещё мальчишкой. Умён был и смел. Дослужился до звания ротмистра, а по выходе в отставку ему, герою Шипки, царь дом жаловал в Поворино и пенсию положил. Однако семья у нас была большая: семеро душ, пришлось ему – служивому, в жандармерию пойти. Их на станции было двое жандармов: отец и второй отставник, отслуживший положенное царю и отечеству. Вот его отечество и отблагодарило. Повесили этого сослуживца отцова в Гражданскую на семафоре (не лень ведь было лезть), а отец, к счастью, раньше помер. Он в январе восемнадцатого от инсульта скончался, а перед смертью три года сидел – ноги, скрученные артритом, ходить не давали. Он-то умер, а я, «жандармское отродье», остался. Все остальные братья и сестра к началу революции уже взрослые были. Кого куда судьба разбросала. Пётр в Красной армии воевал, два других брата жили в городе и слесарили на заводе. Сестра с мужем-большевиком басмачей в Таджикистане гоняла, оставив сына на бабушку. Фурёнка, племяша моего, как сына красного командира никто не трогал, а вот мне досталось. Дразнили, били, я и сам в драку лез, если начинали обзывать. Хорошо, дядька Николай с войны раненым вернулся и меня к себе забрал, а то совсем мне житья не было. Дядька, младший брат отца – большевик, у самого Дзержинского шофёром служил. Был он истый Бушуев: пил, буянил и дрался и за себя, и спокойного моего отца, который норовом в свою степенную мать пошёл. Кстати, именно благодаря этому дядьке нашу семью в революцию не тронули. Он с десятого года был секретарём подпольной партячейки в нашем городке и, пользуясь отцовским прикрытием, у нас в доме, на мансарде, сходки своих подпольщиков устраивал. Дядька и Петра в партию втянул. Верил он в революцию свято и мне, мальцу, эту веру внушил. Я ведь в нашем городке первым пионером стал. Как он смерть Ленина переживал – передать невозможно. Горевал страшно, а потом, после нескольких дней беспробудного пьянства, вышел вдруг утром, тихий, вдохновенный, и говорит мне: «Собирайся, памятник Ленину делать будем». Он когда-то рисовал неплохо, вот и решил, что памятник может сделать, причём обязательно бронзовый. Мы с ним весь город обошли, всю бронзу собрали. А ещё он, горячая голова, бронзовый колокол с церкви сбросил и тоже в дело пустил. Затем у нас во дворе печку соорудил, чтобы эту бронзу расплавить. Дядька Ленина вначале из гипса вылепил, потом форму сделал и бронзой её залил. Когда вынули мы этого Ленина из формы, то, конечно, малость стушевались, так не похож был этот бронзовый болван на вождя мирового пролетариата, но потом дядька его подправил – и ничего. Установили памятник в сквере на станции. Недавно был, видел, что ещё стоит, сердечный, только позеленел сильно. Вот такого идейного дядьку и забрали как эсера, и больше мы его и не видели. Опять я остался на растерзание братве, только уже жандармско-эсерским отродьем стал. Не могу сказать, что все ребята меня травили, но время от времени попадались сволочи. В этот раз спас Пётр: он меня в Харьков увёз. Там я стал братом большого партийного начальника, который строго-настрого запретил мне говорить, что наш отец был жандармом. Я молчал, но в душе навсегда поселился страх, что станет известна наша семейная тайна, и меня с Петром заберут, и сгинем мы, как и дядька Николай. Известно это стало, когда я уже в институт поступил. Анкету подняли, вызвали и стали требовать, чтобы написал отречение от отца, пригрозив отчислением. Я отказался – выгнали. Вмешался Пётр – восстановили. Стоило ему уехать на стройку в Сибирь – опять вызывают в комитет комсомола, давай, мол, отрекайся прилюдно. Я бросил институт, вернулся в Поворино и устроился санитаром в морг. Я бы и сейчас покойников таскал, но приехал в отпуск брат, опять моё дело пересмотрели и меня в институте восстановили. Брат ругал, мол, чего ты не отрёкся, что бы это изменило? Отцу, мол, уже всё равно, а ты себе жизнь калечишь. А я не могу, и всё тут.

Моргу я обязан пристрастием к водке. Нет непьющих патологоанатомов. Работа у них такая, вот и мне наливали – того, что родственники усопших приносили. Бузотерством в дядьку пошёл. В пьяном виде он шумел, ругался, всех контрами обзывал.

– Теперь понятно, откуда у тебя такой репертуар, – подала голос Лиза.

– Тебе легко смеяться, – обиделся Костя, – а я и сам не знаю, что пьяным творю.

– Да уж, смешно, обхохочешься, когда муж беснуется. Что же ты трезвым никогда про контру не вспоминаешь?

– Наверное, я подсознательно себя запрограммировал, дабы по пьяни лишнего не сболтнуть, а может быть, просто дядьку копирую. Он для меня большим авторитетом был. Сама медик и знаешь, что человеческая психика ещё мало изучена. Обещаю тебе, что возьму себя в руки, и заживём как люди.