Казаки на «захолустном фронте». Казачьи войска России в условиях Закавказского театра Первой мировой войны, 1914–1918 гг.

9 (22) августа 1917 г., в связи с изданием приказа Верховного главнокомандующего от 18 июня (1 июля) того же года о создании из войсковых частей, вынесших резолюции «о решительном наступлении» полков, батальонов, батарей, эскадронов и рот смерти, 2-я особая конная сотня Кубанского казачьего войска в полном составе заявила: «Не выделяясь из своих казачьих частей и того определившегося положения казаков, в котором они обрисовались в данное время, мы, не вступая в создавшиеся части смерти, остаемся, в полном составе всех чинов своей сотни, воинами и казаками, верными своему долгу перед Отечеством, не нарушающими данной нами присяги, готовые по первому призыву начальства выступить и исполнить свой долг честно и благородно там, куда нас призовут для спасения Родины и целости России»[376].

Командование отмечало практически полное отсутствие в казачьих частях дезертирства как «обстоятельство, заслуживающее особого внимания». Редки были в них и случаи братания с противником. Особенно стойко в этом отношении держались казаки Кавказского фронта — в документах не встречается ни одного упоминания, чтобы они братались с аскерами или курдами, в то время как на Западном театре военных действий братания с германскими и австро-венгерскими солдатами в казачьих частях иногда все же случались. В районе расположения казачьих формирований по-прежнему сохранялся относительный мир и порядок, в связи с чем местные власти, а также предприниматели просили фронтовое командование выслать для охраны их имущества казаков. По словам одного из купцов, появление даже 10–15 казаков «внушит населению необходимость воздержаться от насильственных действий, и восстановится порядок». Подтверждает высокую боевую дисциплину казаков и тот факт, что после подавления Корниловского мятежа на Кавказе из крепких частей и соединений, сохранявших еще боеспособность, оставались только казачьи[377].

Даже в самом конце 1917 г., когда российская армия фактически уже не представляла из себя единой боеспособной силы, казачьи части все еще проявляли рвение сражаться с внешним врагом на самых опасных боевых участках. Так, уже в начале ноября, после свершившегося Октябрьского переворота, казаки 1-го Запорожского полка Кубанского войска, находившегося в Персии, ходатайствовали «о переброске их на другой фронт, так как на Персидском фронте… нет большого напора со стороны противника, а они желают туда, где враг в настоящее время сильнее всего напирает»[378].

3.2. Восприятие революции и политическая активность

До 1917 г. казачество вообще, в том числе и бывшее на Кавказском фронте, не проявляло сколь-нибудь значительной активности в области политики. По крайней мере, нам нигде не встретилось ни одного упоминания о происходивших в предреволюционный период каких-либо массовых казачьих беспорядках, демаршах и пр., носивших ярко выраженный политический характер. В условиях войны казаки занимались прежде всего борьбой с внешним врагом, отдавая для победы над ним все свои силы. Они, казалось тогда многим, как и в стародавние времена, верно служили своему государю, были опорой царского трона и совершенно не интересовались тем противостоянием между официальной властью и оппозицией, что развернулось в то время.

Однако разразившаяся в России Великая революция в один миг опровергла представление о политической пассивности казачества, о его безоговорочной вере в «доброго царя», вызвав в нем к жизни острый интерес к политике и сделав его не только военной, но и самостоятельной политической силой.

По словам Г.М. Семенова, «революцию все ждали, и все же она пришла неожиданно. Особенно в момент ее прихода мало кто предвидел в ней начало конца Российского государства, мало кто верил в возможность развития крайних течений до степени полного забвения интересов государства. Поэтому вначале приход революции приветствовался всеми, начиная от рабочих и кончая главнокомандующими фронтами».

Когда телеграфное сообщение об отречении императора дошло до Кавказского фронта, оно «на большинство окружающих… не произвело особенно глубокого впечатления. Причиной этому… послужила… без всякого сомнения… та работа, которую проделали в армии многочисленные агитаторы не только из революционного лагеря, но и со стороны вполне, казалось бы, лояльных правительству кругов…Строевым офицерам… усиленно старались привить взгляд на необходимость отречения императора, добровольно или насильственно, путем дворцового переворота. Ввиду того что со стороны высшего командования не принималось ровно никаких мер для пресечения этих слухов, мы как бы приучались считать отречение государя императора и передачу им верховной власти великому князю Николаю Николаевичу чуть ли не одним из обязательных условий в лучшую сторону, так как имя великого князя Михаила Александровича в армии и в народе пользовалось популярностью и доверием»[379].