Казаки на «захолустном фронте». Казачьи войска России в условиях Закавказского театра Первой мировой войны, 1914–1918 гг.

14 (27) сентября 1917 г. командир стрелкового дивизиона 4-й Кубанской казачьей дивизии сообщал начальнику дивизии: «Общее настроение людей дивизиона подвергалось ухудшению в связи с выступлением ген. Корнилова и Каледина, что снова разбудило уснувшее было недоверие к командному составу, состоящему исключительно из казаков… Ближайшей причиной возбуждения против офицеров была агитация некоторых казаков команды Екатеринодарского полка… между командным казачьим составом и подчиненными солдатами наблюдается глухая вражда… В частных беседах стрелков приходилось слышать о желательности ареста всех офицеров, урядников и пр.».

Говоря про тот же дивизион, начальник оперативного отделения штаба главнокомандующего войсками Кавказского фронта в своем отчете в Ставку от 28 сентября (11 октября) 1917 г. сообщал, что в нем постоянно происходят столкновения между стрелками и офицерами, причем первые из них постоянно стремятся захватить в свои руки власть. Начальник 3-й Кавказской казачьей дивизии писал: «…между офицерами и солдатами образуется все большая пропасть, солдаты не верят офицерам»[372].

1 (14) декабря 1917 г., согласно приказу главнокомандующего войсками Кавказского фронта, была начата демобилизация (увольнение на льготу) всех нижних чинов старших сроков службы — призыва до 1905 г. и офицеров ополчения, призванных из запаса, в том числе и старослужащих казаков — «старых боевых орлов». Она привела к тому, что фронт покинули лучшие казачьи кадры — боевые ветераны, доказавшие свою стойкость и упорство, а оставались лишь молодые казаки, уже зараженные разлагающей революционной заразой. Из-за этого фронтовые казачьи части полностью теряли свою боеспособность.

А.Г. Шкуро вспоминает о настроениях во фронтовом казачестве к тому времени: «…казаки еще держались, но уже было заметно некоторое шатание. Повсюду заявлялись жалобы на невыданное обмундирование, на недодачу пары копеек, на то, что не пускают домой. Хотя во всем этом не было ничего политического, но для меня, природного казака, было ясно, что все это — печальные признаки скрытых бурь… Мой отряд… тоже немного разболтался. Молодые партизаны, присоединившиеся к нам только в Персии и разбавившие крепкий кадр проделавших всю кампанию старослужащих, неохотно подчинялись строгим порядкам, коими держалась часть, но охотно прислушивались к смутьянам, будировавшим на митингах»[373].

Однако даже в условиях моральной и физической усталости, озлобленности, развращающей антивоенной пропаганды казачьи формирования, особенно партизанские, в основной массе своей имели большую стойкость, нежели регулярные войска, и намного меньше поддавались духу революционной анархии. Так, например, в марте 1917 г. казаки 3-го Верхнеудинского полка Забайкальского казачьего войска отказались подчиниться приказу о выборности командного состава и введении в войсках комитетов и советов солдатских и казачьих депутатов, считая его крайне вредным для армии, и долгое время сохраняли в части старый дореволюционный порядок, оставаясь верными воинской дисциплине и субординации до упоминавшегося выше позорного поступка в отношении своих офицеров[374].

17 (30) мая 1917 г. «товарищеский союз казаков, офицеров, врачей и чиновников» 22-го Кубанского пластунского батальона, по поводу самовольного ухода с фронта 6-й Кавказской стрелковой дивизии, постановил следующее:

«Подобное уродливое явление в рядах доблестной Русской армии поведет к тому, что на пролитых уже потоках родной нам крови и на тяжелых жертвах всего русского народа гнусный и коварный немец и турок создаст себе собственное благополучие и могущество, отнимет от нас нашу родную землю и добытую дорогою ценою Волю!

Самоволие в армии — измена долгу спасения Родины!»

Резолюцию подобного же характера издал 13 (26) июля 1917 г. бригадный комитет Отдельной Кубанской казачьей бригады:

«…По вопросу об отступлении частей с позиций без боя и бегства единичных людей комитет полагает: части и люди, бегущие с позиций, думают, что оставлением позиций сохранится их жизнь, прекратится война и жизнь эта потечет нормальным образом, но они забывают, что Вильгельм не оставит нас в покое и за Уральскими горами…

Они забывают чувство товарищеского долга…

Они потеряли чувство рыцарской чести…

Они забывают, что Вильгельм соберет их и под пулеметами заставит идти против наших союзников. Поэтому комитет вынес пожелание предоставить Временному правительству право не стесняться в наказаниях по отношению к таким преступникам перед Родиной»[375].