Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Маркус Кобб стал моим пациентом, и я включил его в список на получение новых органов. И мы начали ждать. Они с Данитой упаковали чемоданы и позвонили в компанию чартерных рейсов, чтобы, когда придет время, – если оно придет, – они были готовы вылететь в любой момент. Его сердце и легкие продолжали умирать. Но однажды поздно вечером, примерно после месяца ожидания, мне позвонили из организации по обмену органами в Теннесси. У них были донорские органы для Маркуса. Я позвонил домой Коббу и, сообщив ему эту новость, услышал, как в его усталом голосе зазвучала надежда. «Дорогая, возьми сумки, – сказал он. – Мы едем в Нэшвилл».

Вместе с радостью за Маркуса я почувствовал тяжесть, которая всегда сопровождает эти звонки, осознание того, что где-то кто-то должен был умереть, чтобы подарить эти органы. Что сейчас близкие этого человека будут скорбеть. Я повесил трубку и в тишине дома, где моя семья была в безопасности и спокойно спала, сидел наедине со своими мыслями о благодарности. Я был признателен этим незнакомцам за их мужество.

Весь следующий день в Вандербильте я просто ждал. Наконец хирург вышел из операционной, совершенно изможденный после девятичасовой операции, и рассказал мне, что боролся с кровеносными сосудами толщиной с веревку, которые образовались в груди Маркуса. Но операция прошла успешно. Маркуса отвезли в отделение интенсивной терапии на каталке, и я сразу заметил, что цвет его кожи больше не был синим. Мы обеспечили его всем, что могли предложить, чтобы поддержать его новые органы и выздоравливающее тело.

В течение следующих нескольких дней я оставался у его постели, наблюдая за мониторами, регулируя лекарства, контролирующие артериальное давление, работу аппарата искусственной вентиляции легких, дозировку седативных препаратов, антибиотиков и лекарств, подавляющих иммунитет. Все должно было быть точно. Вот почему я тренировался в области трансплантации – в медицине эта тренировка сравнима с подготовкой к полету на Луну. Но теперь все было совершенно по-другому. Я поймал себя на том, что смотрю на лицо Маркуса, наблюдая, как он делает каждый глубокий вдох в свои новые легкие, и размышляю о тайне его хрупкой жизни. Я хорошо знал его. Не те заметки, нацарапанные на карточке, – а знание, которое гораздо глубже. Я также знал его семью, и они постоянно были рядом со мной, держали Маркуса за руку и разговаривали с ним, подбадривая его. Меня поразило, что они были как система поддержания жизни для него.

На этот раз я думал не только о легких или сердце Маркуса. Наконец-то в моем поле зрения оказался человек целиком.

* * *

Мне кажется, Маркус был первым пациентом, которого я по-настоящему увидел как личность. До этого я не понимал, что могу стать частью жизни своих пациентов в той степени, в какой я стал для Маркуса и его семьи, и что это сделало меня лучшим врачом. В течение нескольких месяцев бесцельного существования я много читал, стараясь получить некоторое представление о себе. После трансплантации у Маркуса я начал соединять точки. Я прочитал «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы, написанные в 1500-х годах; в книге он пишет о наших частых неудачах в достижении полноты отношений, и я начал понимать влияние моих неудач на пациентов. Я всегда заботился о них и, как их врач, хотел сделать все возможное, но относился к ним как к неодушевленным предметам – философ Мартин Бубер относит подобное отношение к категории «я – это». Я собирал о них данные, анализировал и классифицировал их, рассматривая своих пациентов как набор органов, которые нужно починить, и список проблем, которые нужно решить. Я прочитал и рекомендую роман Сэмуэля Шэма «Дом Божий» о перегруженном работой интерне, осваивающем азы работы в больнице. Рассказчик Шэма, несмотря на то что это было забавным, использовал пренебрежительные термины вроде Gomer[15]. Теперь же я видел, что также порой был бездушно пренебрежителен к некоторым своим пациентам. Я думал, что прозвища вроде Желчный пузырь в комнате 557 можно было безобидно использовать для консолидации как личности, так и диагноза; я не пытался копать глубже.

Я не видел в своих пациентах полноценных людей. Знали ли они?