Читаем Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит полностью

Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Годом ранее я читал ту же лекцию и попросил студента-добровольца пройти обследование перед классом. Тогда молодая женщина встала и спустилась по лестнице в нижнюю часть большого амфитеатра. Там она сняла блузку, обнажив бюстгальтер из леопардовой кожи, и весь класс разразился смехом. В этом году Дэнни был моим козырем в рукаве, который помог бы мне избежать подобного фиаско. Я объяснил классу, что мы будем делать, и попросил Дэнни снять рубашку, чтобы я мог осмотреть его. Я отвернулся, чтобы взять свой стетоскоп, и был поражен, услышав волну аплодисментов и воющий смех будто из пещеры. Обернувшись, я увидел озорно ухмыляющегося Дэнни, гордо демонстрирующего бюстгальтер из леопардовой кожи.

И даже потом, когда это старое гнилое легкое стало источником смертельного рака, который распространился на мозг, Дэнни никогда не терял чувства юмора. Ближе к концу я навестил его в онкологической клинике, и он шутил над самим собой. Я знал, что это будет последний раз, когда я увижу его. Хотя это был бы не последний раз, когда он заставил меня смеяться. Это произошло на похоронах, когда его жена Бекки попросила меня произнести речь. Дэнни оставил мне нашу фотографию в рамке, сделанную в тот день со студентами-медиками, и стихотворение, которое он написал сам, и это заставило меня смеяться сквозь слезы. Он пригласил меня быть частью его жизни за пределами больницы и вплоть до смерти. И я согласился.

* * *

Мои пациенты, перенесшие трансплантацию, пробудили во мне что-то новое – потребность в большей человечности во время лечения, – и я хотел привнести это в отделение интенсивной терапии своим пациентам на искусственной вентиляции легких. Я просто не знал, как сделать это в мире интенсивной терапии.

Я понимал, что мне нужно оторвать взгляд от мониторов и всматриваться в лица моих пациентов, а не в их легкие; я должен был увидеть в них людей, вырванных из их жизней и стремящихся вернуться обратно.

Но как сделать это, если всех их доставляли ко мне в отделение неотложной медицинской помощи усыпленными и парализованными, без воли или голоса?

В период, когда я пытался понять, как совместить технологический мир отделения интенсивной терапии с гуманизмом трансплантации, меня пригласили на лекцию в Нэшвилл, которую должен был вести сам доктор Томас Петти. Это было всего через пару лет после того, как его редакционная статья появилась в журнале Chest. Хотя он, возможно, и разозлил некоторых реаниматологов в сообществе, его по-прежнему уважали за большой вклад, что он внес в эту область. Я был рад оказаться с ним рядом и услышать его точку зрения. Лекция состоялась в местном ресторане под названием F. Scott’s (что показалось мне особенно интересным, хотя я больше ассоциировал себя с Эмори Блейном). После того как доктор Петти закончил говорить о пациентах, страдающих хроническими респираторными заболеваниями, на меня снизошло озарение. Я понял, что эти пациенты часто контактировали со своим врачом.

Я думал о своих подопечных только в пределах отделения интенсивной терапии, но что происходит после того, как они покидают отделение, когда их выписывают домой? Я даже не знал, куда они обращались за постоянной помощью, когда в ней нуждались.

Я подумал, не следует ли мне назначать встречи в клинике для ежемесячного или ежеквартального наблюдения, как я делал с пациентами, перенесшими трансплантацию. Все вокруг меня аплодировали, и я присоединился, чувствуя вдохновение. Я подошел к Петти с потрепанным экземпляром его редакционной статьи в руке. Мы вместе посмотрели на заключительный абзац, на его призыв к большей гуманности в медицине.

Я спросил его: «Как вы думаете, что нам следует делать?»

Он нахмурил брови: «Вам нужно решение проблемы?» Он пристально посмотрел на меня, его галстук-бабочка немного съехал вбок. «Честно говоря, я до сих пор не знаю, – мягко пошутил он, – но, может быть, вы поможете мне разобраться в этом».