Каждый глубокий вдох. Опасная сторона реанимации, о которой никто не говорит

Теперь, оглядываясь назад, я подозреваю, что многие знали. Когда я был студентом-медиком, меня часто учили сохранять профессиональную сдержанность и дистанцию, зная, что слишком хорошее знакомство с пациентами приведет к неприятным последствиям и вызовет у меня стресс, если они умрут. Когда я окончил медицинскую школу Тулейна в 1989 году, моя мама подарила мне экземпляр книги доктора Уильяма Ослера Aequanimitas в кожаном переплете – это было его знаменитое обращение к новым врачам в Медицинской школе Пенсильвании, написанное ровно 100 лет назад. Слова Ослера, советы, почерпнутые из Аристотеля, стали для меня эталоном: «Глубокий голос, медленная речь, тесные помещения, ум сосредоточен на рассматриваемом предмете». Я каждый день носил эту цитату на написанной от руки карточке, которую хранил в кармане своего белого халата, как будто это давало мне ощущение связи с ними обоими. Я много раз использовал невозмутимость как инструмент для установления паузы, отступления, чтобы у меня было время обработать информацию. Для поддержания равновесия и самообладания. Теперь я задавался вопросом, не прятал ли я свои чувства.

Но наконец с Маркусом я пережил то, что Бубер называет встречей «Я – ты», то есть полностью погрузился в его жизнь. Я сопротивлялся, и это заняло у меня много времени, но он и Данита настаивали. Я был безумно рад, что они это сделали. Благодаря им я снова обрел свой путь в качестве врача.

Трансплантация сердца и легких Маркуса стала подарком, о котором он мечтал: она не только предоставила ему больше времени с Данитой и его детьми, но и позволила заниматься тем, о чем он мечтал в прошлом. Теперь он мог отправиться в длительные походы на закате в горы Голубого хребта, даже прыгнуть с парашютом с вертолета. Он хватался за жизнь обеими руками. Но во время наших ежемесячных, а затем и ежеквартальных встреч в клинике я с улыбкой отметил, что занятия, которые, казалось, доставляли ему наибольшее удовольствие, были очень простыми, вроде бросания футбольного мяча со своими детьми.

* * *

Как мы знаем, все хорошее когда-нибудь заканчивается, и это так же верно и для прижившихся органов – по прихоти упрямой иммунной системы. Несколько лет спустя я должен был читать лекцию сотням врачей на медицинской конференции в Сан-Диего, когда зазвонил телефон. Это была Данита: «Маркус умирает. Он спрашивает о вас». Без колебаний я извинился перед организаторами встречи и помчался в аэропорт, чтобы успеть на самолет домой. День был особенно ясный, и со своего места у окна я наблюдал за проплывающими под нами каньонами и озерами, надеясь прибыть вовремя.

В такси из аэропорта Нэшвилла, по дороге в Вандербильт, я позвонил Даните, чтобы спросить номер комнаты. «Номер „пять“ на восьмом этаже… Но поторопитесь». В больнице я помчался к лифтам и выскочил в коридор. Завернув за угол, я увидел через открытую дверь толпу. Я проскользнул в почти полный круг примерно из семи человек. Они ждали меня. Я положил руку Маркусу на плечо, посмотрел ему в глаза и заговорил с ним. Он был единственным человеком в мире, который имел значение в тот момент. К тому времени такое поведение стало для меня второй натурой. Он посмотрел на меня, и я прошептал: «Спасибо». Затем Маркус умер.

* * *

После смерти Маркуса я нашел своего рода удовлетворение в общении со своими пациентами, ожидающими трансплантации. Я часто чувствовал смирение рядом с ними, наблюдая за их мужеством в ежедневной борьбе с хроническими заболеваниями и за их стремлением к полноценной жизни после трансплантации; все они знали, что жили взаймы. Для них их болезнь и лечение были настолько неразрывно связаны с жизнью, что разделить их было невозможно.

Я встретил человека с хроническим заболеванием легких по имени Дэнни Уэст. Он был ростом шесть футов, долговязый и всегда стоял, слегка скривившись и согнув одно колено. В Дэнни была непринужденность, которая заставляла меня расслабиться, и великолепные густые усы, которые подпрыгивали вверх и вниз, когда он смеялся.

Из-за его болезни нам приходилось видеться часто, и мы стали близко общаться. Я позволил себе подружиться с ним так, как еще год назад счел бы безрассудным. Может быть, это делало меня уязвимым, но казалось правильным решением.

Однажды весенним днем Дэнни сопровождал меня в медицинскую школу, где я обучал сотню начинающих врачей распознавать звуки легких, которые они могли слышать через стетоскоп во время физического обследования пациента. Дэнни, у которого было одно здоровое пересаженное и одно старое, покрытое шрамами легкое, был хорошим кандидатом для этой демонстрации. Студенты могли услышать свободный поток воздуха с одной стороны его груди и потрескивающую какофонию брызгающего воздуха с другой.