Холодная война. Новая история

Главный соперник Аденауэра, лидер социал-демократов Курт Шумахер, решительно выступал за такие переговоры, даже если ценой успеха окажется выход из НАТО и нейтралитет в холодной войне. Такая перспектива настолько встревожила американцев, что Аденауэр смог использовать ее для получения рычагов влияния на себя: к 1955 году он получил фактически право вето на любые позиции, которые США и другие союзники по НАТО могли бы выдвинуть на переговорах по германскому вопросу в целом и по Берлину в частности. После визита Н.С. Хрущева в США в 1959 г. Эйзенхауэр предположил, что, возможно, ему удастся "заключить сделку" с советским лидером, "но наши союзники не согласятся с тем, чтобы мы действовали в одностороннем порядке". . . . [Мы] не могли бы, даже если бы у нас был соблазн согласиться, рассмотреть этот вопрос, потому что это было бы смертью для Аденауэра".

Аналогичная картина сложилась и в Восточной Германии, хотя здесь под угрозой краха оказалась не политическая партия - ведь фактически существовала только одна - а целый режим. Советское вмешательство спасло Ульбрихта в июне 1953 г.: как ни парадоксально, но эта демонстрация слабости придала ему силы, поскольку близкий крах был настолько напуган в Москве, что послесталинское (и послебериевское) руководство Кремля сочло, что у него нет иного выбора, кроме как сделать все необходимое для поддержки Ульбрихта. Таким образом, восточногерманский лидер имел возможность в любой момент шантажировать своих советских коллег.

Ульбрихт разыгрывал эту карту уже в 1956 году. Воспользовавшись нарастающими волнениями в Польше и Венгрии, он предупредил Хрущева, что недостаточная экономическая помощь со стороны Советского Союза "будет иметь для нас очень серьезные последствия" и "облегчит работу врага". Запрошенные Ульбрихтом сырье и товары народного потребления, которые СССР не мог себе позволить предоставить, тем не менее, были получены. К осени 1958 г. он добивался от Хрущева решения проблемы потока восточногерманских беженцев через Западный Берлин, вплоть до того, что с одобрением ссылался на недавний обстрел Мао Цзэдуном китайских островов:

Квемои и Западный Берлин не только используются в качестве провокационных центров теми силами, которые в настоящее время осуществляют над ними силовое воздействие, но и одновременно развиваются как территории, ... неоправданно оторванные от своих внутренних районов. . . . Обе позиции имеют не только одни и те же цели, но и одни и те же слабости. Обе позиции являются островными и должны нести на себе все последствия островного положения.

Хрущеву, уже беспокоившемуся о контроле над Мао, такая аналогия не могла показаться обнадеживающей. Тем не менее, он выдвинул свой ультиматум Берлину в ноябре 1958 г. в основном в ответ на настоятельные просьбы Ульбрихта, а возможно, и потому, что опасался, что неспособность затянуть "петлю" вокруг Берлина может вызвать презрение со стороны все более критичных китайцев. Что толку от хрущевских ракет, начинал спрашивать Мао, если они нигде не могут добиться уступок со стороны Запада?

Та же мысль приходила в голову и Ульбрихту, которого раздражало последующее нежелание Хрущева выполнить его собственное требование об урегулировании в Берлине: "Вы только говорите о мирном договоре, - прямо заявил он кремлевскому лидеру в ноябре 1960 г., - но ничего для этого не делаете". К тому времени Ульбрихт уже начал кое-что делать сам: он протестовал против англо-американо-французской политики в Западном Берлине, не советуясь с Москвой; он в одностороннем порядке изменил порядок пересечения границы в Восточном Берлине; в январе 1961 г. он отправил официальную делегацию в Китай - русские узнали об этом только тогда, когда восточные немцы остановились в московском аэропорту. Умышленно или нет, но в июне ему также удалось увеличить поток беженцев, впервые публично признав возможность строительства стены - хотя он настаивал, что никто не собирается этого делать. "Наши друзья... иногда проявляют нетерпение и несколько односторонний подход, - признал незадолго до этого советский посол в Восточном Берлине, - не всегда изучая интересы всего социалистического лагеря или международную ситуацию в данный момент".

В результате Хрущев пришел к выводу, что у него нет другого выхода, кроме как предъявить Кеннеди новый берлинский ультиматум на встрече в Вене. И после того как Кеннеди дал понять, что он, как и Эйзенхауэр, готов защищать Западный Берлин даже под угрозой ядерной войны, Хрущев убедился, что единственный выход - позволить Ульбрихту сделать то, что восточногерманский лидер обещал не делать: отгородить Восточную Германию от капиталистического анклава в ее центре. Хрущев надеялся отделить Западный Берлин от Западной Германии, а не Восточную Германию от Западного Берлина. Но теперь вариантов не оставалось: стена драматически показала, насколько Советский Союз привязал себя к слабому союзнику, который смог использовать эту слабость, чтобы добиться своего.