Холодная война. Новая история

В ответ на это Конгресс запретил действия, которые в будущем могут привести к подобным результатам. В качестве примера он выбрал Анголу, бывшую португальскую колонию, где в 1975 г. шла трехсторонняя борьба за власть, причем конкуренты обращались за поддержкой к США, Советскому Союзу и Китаю. После Вьетнама прямое американское военное вмешательство было невозможно: тайное финансирование проамериканского Национального фронта освобождения Анголы казалось единственным возможным вариантом. Но поскольку ЦРУ находилось под пристальным вниманием, не было никакой возможности организовать это без одобрения лидеров Конгресса, а как только с ними были проведены консультации, план стал явным, а противодействие ему - интенсивным. Поскольку злоупотребления имели место в Чили и других частях света, Сенат в декабре 1975 г. проголосовал за отказ от тайного использования средств в Анголе, несмотря на вероятность того, что это действие по умолчанию оставит страну под влиянием Москвы. Это было, по словам Форда, "уклонение от ответственности", которое имело бы "самые серьезные последствия для долгосрочного положения США и для международного порядка в целом".

Как оказалось, это было преувеличением. Советский Союз был неохотно втянут в Анголу своим кубинским союзником и мало что извлек из этого опыта. А вот то, что произошло в Вашингтоне, имело большое значение: недоверие между исполнительной и законодательной ветвями власти было настолько глубоким, что Конгресс США принимал законы - всегда грубые инструменты, ограничивающие использование военного и разведывательного потенциала Соединенных Штатов. Создавалось впечатление, что страна стала своим злейшим врагом.

 

VI.

Если Белый дом, Пентагон и ЦРУ не стоят выше закона - а ведь если бы правовые стандарты могли измениться, чтобы гарантировать это, - то можно ли было бы обеспечить подотчетность всего американского внешнеполитического курса какому-то сравнительно независимому набору моральных норм? Означало ли обучение "не быть хорошим... по необходимости" отказ от всякого представления о том, что значит быть "хорошим", работая в рамках международной системы времен "холодной войны"? И какое место во всем этом занимает разрядка?

С точки зрения традиционных моральных принципов было бы трудно оправдать искусственное разделение целых стран, таких как Германия, Корея и Вьетнам, и тем не менее Соединенные Штаты и их союзники потратили тысячи жизней и миллиарды долларов на поддержание такого разделения. Принятие правых диктатур во многих странах "третьего мира" в качестве средства предотвращения появления левых диктатур - это было нарушением демократических ценностей, и, тем не менее, все администрации, начиная с администрации Трумэна, поступали именно так. И, конечно же, "Взаимное гарантированное уничтожение" можно защищать только в том случае, если считать захват заложников в массовом масштабе - сознательное подвергание гражданского населения риску ядерного уничтожения - гуманным актом. Однако американские стратеги именно так и поступили, поскольку не видели лучшего способа сдержать гораздо большее зло - возможность тотальной ядерной войны. По мере того как продолжалась холодная война, они перешли от сожаления о таких компромиссах к тому, чтобы считать их необходимыми, затем нормальными, а потом даже желательными. Наступила своего рода моральная анестезия, в результате которой стабильность советско-американских отношений стала цениться выше их справедливости, поскольку альтернатива была слишком пугающей, чтобы о ней думать. Когда стало ясно, что все находятся в одной спасательной шлюпке, вряд ли кто-то захотел ее раскачивать.

Эта моральная амбивалентность не была моральной эквивалентностью. Соединенные Штаты никогда не считали необходимым нарушать права человека в таких масштабах, как это делали Советский Союз, его восточноевропейские союзники и китайцы при Мао Цзэдуне. Но вашингтонские чиновники уже давно убедили себя в том, что единственным способом предотвратить эти нарушения является война, которая может только ухудшить ситуацию. Американские военные действия, - публично предупреждал Джон Фостер Даллес во время венгерского восстания 1956 года, - "спровоцируют полномасштабную мировую войну, результатом которой, вероятно, станет уничтожение всех этих людей". Уже после советского вторжения в Чехословакию в 1968 г. администрация Джонсона мало что могла сделать, кроме как выразить протест, предупредить о недопустимости повторения подобного в других странах и отменить саммит, на котором уходящий президент и новый советский лидер Леонид Брежнев должны были начать переговоры об ограничении стратегических вооружений. То, что произошло в Восточной Европе, объяснял позднее государственный секретарь Джонсона Дин Раск, "никогда не было вопросом войны и мира между нами и Советским Союзом, как бы неблагородно это ни звучало".