Холодная война. Новая история

Разрядка должна была снизить риск ядерной войны, способствовать установлению более предсказуемых отношений между соперниками по "холодной войне" и помочь им оправиться от внутренних беспорядков, охвативших их в 1960-е годы. При этом не предполагалось, что в ближайшей перспективе будет обеспечена справедливость: она, по мнению большинства сторонников, может возникнуть только в рамках баланса сил, который каждая из великих держав считала законным. Киссинджер был наиболее продуманным защитником этой позиции. Легитимность, - писал он в 1957 году о европейском урегулировании после 1815 года, - "не следует путать со справедливостью".

Он предполагает принятие рамок международного порядка всеми ведущими державами, по крайней мере, в той степени, в которой ни одно государство не будет недовольно настолько, чтобы ... выразить свое недовольство в революционной внешней политике. Легитимный порядок не делает конфликты невозможными, но ограничивает их масштабы.

Эту мысль Киссинджер высказывал и в октябре 1973 г., после того как Никсон назначил его государственным секретарем: "Попытка навязать абсолютную справедливость одной из сторон будет восприниматься всеми остальными как абсолютная несправедливость. . . . Стабильность зависит от относительной удовлетворенности и, следовательно, относительной неудовлетворенности различных государств".

Киссинджер осторожно предостерег от "одержимости стабильностью". В "чрезмерно прагматичной политике" будет "отсутствовать не только направление, но и корни, и сердце". Она не даст "ни критериев, по которым другие страны могли бы оценивать нашу деятельность, ни стандартов, на которые мог бы опереться американский народ". Но "чрезмерно морализаторский" подход к дипломатии времен "холодной войны" может стать "причудливым или опасным" и привести к "неэффективному позированию или авантюристическим крестовым походам". Поэтому ответственный политик "должен идти на компромисс с другими, а это означает в определенной степени компромисс с самим собой". Мораль, присущая разрядке, заключается в том, что она позволяет избежать войны и революции, а это немалое достижение в ядерный век. Однако цель Канта, заключающаяся в обеспечении всеобщей справедливости, могла быть достигнута только при условии всеобщего признания в обозримом будущем статус-кво "холодной войны".

Однако этот аргумент оставлял нерешенным один вопрос: если разрядка действительно снижала опасность ядерной войны, то почему же тогда применение моральных норм при ведении "холодной войны" оставалось столь опасным? Если этот конфликт становится нормальным состоянием международных отношений, значит ли это, что Соединенные Штаты должны принять аморальность как постоянную характеристику своей внешней политики? Как это согласуется с признанием Киссинджера, что "Америка не может быть верна себе без моральных целей"? Такова была дилемма, с которой столкнулся новый госсекретарь, взяв на себя руководство внешней политикой Никсона: обеспечение статус-кво за рубежом делало его поддержку уязвимой внутри страны.

Наиболее ярко уязвимость проявилась в области прав человека. Вскоре после московского саммита 1972 г. кремлевские лидеры ввели налог на выезд эмигрантов из СССР, якобы для того, чтобы возместить расходы на их образование, финансируемое государством. Эта мера казалась незначительной по сравнению с предшествующими ей более масштабными, но она была принята в то время, когда в США росла обеспокоенность по поводу обращения с советскими евреями и диссидентами. Налог на выезд вызвал ответную реакцию в Конгрессе, где сенатор Генри М. Джексон и представитель Чарльз Вэник предложили поправку к обычному Закону о торговой реформе, согласно которой любой "нерыночной экономике", ограничивающей или облагающей налогом право на эмиграцию, было отказано в предоставлении режима "наибольшего благоприятствования" и кредитов Экспортно-импортного банка. Соединенные Штаты, утверждал Джексон - несомненно, имея в виду свои собственные президентские амбиции, - должны использовать свою экономическую мощь не для того, чтобы вознаградить Советский Союз за его внешнее поведение, а для того, чтобы изменить его внутреннее поведение: "Когда у нас есть что-то, к чему мы испытываем сильные чувства... [то] мы должны положить этот принципиальный вопрос на стол переговоров, зная, что русские на него не согласятся".