Холодная война. Новая история

Но уже давно было ясно, что история устроена иначе. Хрущев показал, что Ленин и Сталин поработили гораздо больше людей, чем освободили; к моменту его свержения Советский Союз и его сателлиты в Восточной Европе значительно отставали от США и большинства других стран капиталистического мира по большинству экономических показателей, определяющих уровень процветания. В 1968 г. даже пришлось применить силу, чтобы удержать коммунизм у власти в Чехословакии, что разрушило все оставшиеся иллюзии о том, что кто-то может добровольно принять эту идеологию. "Наши танки в Праге... "стреляли" по идеям", - писал в то время один молодой советский журналист. "Ударив кулаком в челюсть мыслящего общества, они думали, что вырубили... его мыслительные процессы. . . . [Вместо этого они] "пробудили" новые слои внутри партийной интеллигенции, которые повторили бы [пражскую] попытку с еще большим успехом".

Не сразу, конечно. Потребуется время для того, чтобы только мысли могли гарантировать, что танки больше никогда не будут использоваться. Однако подавление "пражской весны" имело мощный психологический эффект: оно привело к тому, что все большее число людей в Советском Союзе и Восточной Европе стали публично поддерживать марксистско-ленинскую доктрину, но в то же время перестали в нее верить. Возникло то, что историк Тимоти Гартон Эш назвал "двойной жизнью": "Раскол между публичным и частным "я", официальным и неофициальным языком, внешним конформизмом и внутренним инакомыслием. . . . Я одобряю поведение государства, которое никогда бы не одобрил в частной жизни". Все было прямо противоположно тому, что происходило внутри США, где к середине 1970-х годов разрыв между тем, во что верили люди, и тем, что делали их лидеры, значительно сократился. Разрыв в доверии переместился из Вашингтона в Москву. И Брежнев оказался еще менее подготовленным к решению этой проблемы, чем Никсон.

Его проблема заключалась в том, что КПСС, как и все другие правящие коммунистические партии, черпала свой авторитет из претензий на историческую непогрешимость, что делало ее уязвимой в тех случаях, когда события развивались не по сценарию. Как только становилось ясно, что это происходит, для оправдания существования партии не оставалось ничего другого - кроме морально и юридически неоправданного применения силы, как в Чехословакии. Ее легитимность основывалась на все более неправдоподобной идеологии, и не более того. Каковы бы ни были эксцессы американских лидеров в годы Вьетнама и Уотергейта, им никогда не приходилось сталкиваться с этой проблемой.

Брежнев мог бы уменьшить уязвимость партии, охарактеризовав ее претензии на монополию на мудрость, но это привело бы к оспариванию ее монополии на власть, а на это он не был готов. "Это опасно", - предупреждал глава К.Г.Б. Юрий Андропов в 1974 г. при обсуждении на Политбюро критики, уже прозвучавшей из уст самого выдающегося писателя Советского Союза Александра Солженицына и самого выдающегося физика Андрея Сахарова. "Есть сотни и тысячи людей, среди которых Солженицын найдет поддержку. . . . [Если мы будем бездействовать в отношении Сахарова, то как будут вести себя другие академики... . вести себя в будущем?". Единственная сила этих диссидентов заключалась в их перьях, голосах и принципах. Однако принципы заразительны, а советская система, защищенная только идеологией, не имела к ним достаточного иммунитета.

Поскольку внутренние реформы были слишком рискованными, кремлевское руководство обратилось к дипломатии: если мир признает легитимность его правления, то как несколько недовольных, пусть даже известных, могут заставить кого-то еще возражать против него? В этом заключалась одна из причин, по которой Брежневу нравилась разрядка, основополагающим принципом которой было то, что Запад не стремился изменить внутренний характер марксистско-ленинских режимов. Задача состоит в том, чтобы поощрять их ответственное поведение на международной арене. Это не означало отказа от классовой борьбы: Брежнев настаивал на том, что она будет продолжаться там, где это возможно, особенно в "третьем мире". Однако он был готов согласиться на сохранение НАТО и, как следствие, на сохранение роли США в Европе. Взамен он ожидал, что американцы и их союзники по НАТО формально ратифицируют границы, установленные после Второй мировой войны в Восточной Европе.