Холодная война. Новая история

Эта идея не была новой. Еще в 1954 г. Молотов предложил провести конференцию, на которой страны Европы, но не Соединенные Штаты, встретились бы для подтверждения существующих границ. Этот план ни к чему не привел, но, как однажды заметил Киссинджер, московская дипломатия "восполняет упорством то, чего ей не хватает в воображении". В течение последующих полутора десятилетий советское министерство иностранных дел регулярно возвращалось к предложению Молотова, модифицируя его таким образом, чтобы включить в него американцев. Тем временем НАТО одобрило переговоры с Варшавским договором о взаимном сокращении сил в Европе, а в рамках "Остполитики" Брандта был заключен советско-западногерманский договор о признании давно оспариваемых границ послевоенной Польши, а также соглашение между четырьмя державами, оккупировавшими Берлин, о сохранении статус-кво в этом городе. Таким образом, было ясно, что никто не заинтересован в изменении европейской политической карты: поэтому возобновление советского давления на "Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе" казалось американцам относительно безобидным, а некоторым их партнерам по НАТО - потенциально позитивным событием.

Однако для Брежнева такая конференция означала бы гораздо больше. Она потребовала бы от США и их союзников публичного и письменного заявления о том, что они согласны с послевоенным разделом Европы. Кремлевский лидер придавал почти капиталистическое значение этому договорному обязательству, которое, по его мнению, должно было предотвратить будущие "пражские весны", укрепить доктрину Брежнева, успокоить диссидентов внутри СССР и обеспечить его собственную репутацию человека мира. И он был готов пойти на чрезвычайные уступки, чтобы получить эти обязательства. Они включали в себя обещание заблаговременного уведомления о проведении военных маневров, разрешение на мирное изменение международных границ, разрешение подписантам вступать в союзы или выходить из них, и, что особенно удивительно, признание "универсального значения прав человека и основных свобод... в соответствии с целями и принципами Устава ООН и Всеобщей декларации прав человека".

Русские, конечно, нервничали по поводу этого последнего условия, но оно возникло у западноевропейцев и канадцев, а не у американцев, что затрудняло его отклонение. Кроме того, оговоренные в нем свободы содержались в еще не вступившей в силу советской конституции, что также затрудняло отказ. Да и нелегко было бы, руководствуясь только этими соображениями, отказаться от участия в конференции, на которой так долго настаивал СССР. Поэтому Политбюро с опаской согласилось на включение положений о правах человека в "Заключительный акт" конференции. "Мы хозяева в своем доме, - заверил Брежнева министр иностранных дел Андрей Громыко. Советское правительство, и никто другой, будет решать, что на самом деле означает признание "прав человека и основных свобод".

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе открылось в Хельсинки 30 июля 1975 года. Брежнев дремал во время многочисленных выступлений, а через два дня он, Форд и лидеры тридцати трех других государств подписали длинный и сложный документ, который собрал их вместе. Последствия для всех сторон оказались неожиданными. Как позже сказал Киссинджер: "Редко какой дипломатический процесс так ярко высветил ограниченность человеческого предвидения".

 

VIII.

В США и либералы, и консерваторы осуждали Форда и Киссинджера за отказ от защиты прав человека. По их мнению, мотивы Брежнева, стремившегося к заключению Хельсинкского соглашения, были слишком прозрачны: вряд ли стоило стремиться к разрядке, если это означало увековечивание несправедливости путем признания советского контроля в Восточной Европе. Ряд ошибок, допущенных администрацией, непреднамеренно способствовал продвижению этого аргумента. Незадолго до конференции в Хельсинки Киссинджер посоветовал Форду не принимать в Белом доме Солженицына - в то время невольного изгнанника из Советского Союза и ярого критика разрядки: это выглядело как чрезмерное почтение к Москве. Затем, в декабре 1975 г., помощник Киссинджера Хельмут Зонненфельдт на встрече с американскими дипломатами, как ему казалось, без протокола, заявил, что администрация надеется положить конец "неорганическим, неестественным отношениям" между Советским Союзом и восточноевропейскими странами. Когда этот комментарий просочился, его восприняли как признание того, что русские остались в этой части мира.