Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов

В ходе очередной попойки (на этот раз – под стенами осажденной вражеской крепости Джебар) доблестного гуляку сморил сон. Проснувшись, Зенги увидел прислуживавшего ему евнуха (если верить историку ибн аль-Адиму) – раба «франкского» происхождения по имени Яранкаш – пьющим вино из золотой султанской чаши. Выбранив обнаглевшего виночерпия за неслыханную дерзость и пригрозив ему жестоким наказанием, властитель снова погрузился в пьяный сон. Выспавшись, он скорей всего, наутро и не вспомнил бы о случившемся. Однако данному предположению суждено остаться чисто умозрительным, ибо эмир больше не проснулся. Устрашенный вспышкой пьяного гнева своего повелителя, виночерпий был настолько напуган возможной грядущей расплатой, что предпочел не дожидаться пробуждения Зенги, а заколоть его, пока воитель не проснулся… «Жил грешно, а умер смешно» (хотя, если вдуматься, какой уж тут смех?). Так проходит слава мира… Впрочем, по ибн-аль Асиру убийц было несколько, так что, возможно, дело обстояло не так просто, как по версии ибн аль-Адима.

Началась жестокая грызня сыновей «мертвого льва» (которым, если верить Священному Писанию, быть хуже, чем живой

блохой) за престол. Большинство отпрысков Зенги настолько боялось своего властителя, что его труп долго оставался нетронутым, поскольку никто не осмелился к нему прикоснуться. А вдруг «Ржавый» только притворяется, что умер? Наконец они преодолели страх и прикоснулись к телу. Каждый мечтал завладеть перстнем-печаткой с пальца Зенги как зримым знаком власти над его державой. В конце концов, власть досталась, вместе с драгоценным перстнем, Нур эд-Дину Махмуду, не преминувшему отомстить за убиенного отца. Если верить ибн аль-Каланиси, убийца Зенги – Яранкаш (судя по всему, не имевший никакого отношения к низаритам, что следует особо подчеркнуть) – пытался найти убежище у правителя Дамаска, но Муин эд-Дин Унур велел схватить его и отослать в Халеб, где преемник Зенги распорядился предать злодея казни.

Новый властитель был во многих отношениях противоположностью своему отцу-весельчаку, ибо (не сразу, правда, но достигнув средних лет) стал крайне благочестивым, набожным, глубоко религиозным человеком, постепенно дошедшим в своих жизненных привычках чуть ли не до аскетизма. Во всяком случае, он стал жить крайне скромно и просто. О пьянстве, роскоши, половых излишествах и всякого рода эксцессах, свойственных образу жизни других мусульманских владык, не могло быть и речи.

Но этот аскет был в то же время волевым и решительным человеком, способным вызывать в своих соратниках чувство преданности и верности. Все его помыслы были устремлены к установлению абсолютной гегемонии во всем сирийском регионе, причем не ради удовлетворения своих персональных властных амбиций, но ради торжества мусульманской религии (естественно – в ее суннитской форме), которой он был привержен всем своим умом и сердцем. Он поставил себе целью усилить натиск исламского мира на анклавы крестоноцев, чтобы как можно скорее заставить пришедших и-за моря «франков» убраться восвояси, туда, откуда они явились. Именно Нур эдДин заложил фундамент последующих успехов своего военнополитического продолжателя и идейного наследника Салах ад-Дина, завершившего успешное конрнаступление на левантийских «франков» с Запада. Кроме того, Нур эд-Дин внимательно наблюдал за предсмертной агонией измаилитского халифата Фатимидов в Миере, в чьем нарастающем и становящимся все более очевидном ослаблении султан усматривал для себя счастливую возможность восстановить полновластие той формы ислама, которую считал законной, истинной.

На мельницу Нур эд-Дина, по иронии судьбы, лила воду явная неспособность «франков» справиться с ситуацией. Потеря Эдессы стала сильнейшим ударом по имиджу «латинян», отправившихся во второе по счету «вооруженное паломничество» во главе с королем Франции Людовиком VII Капетингом и королем Германии (а не императором Священной Римской империи, как порой ошибочно думают) Конрадом III Гогенштауфеном. После сопряженного с тяжелыми потерями похода по Малой Азии (где немалая часть непривычных к жаркому, засушливому климату «вооруженных паломников» пала от рук постоянно нападавших на них, обосновавшихся на землях бывшей ромейской Анатолии тюрок-сельджуков, голода, жажды и болезней), уцелевшие участники II Крестового похода все-таки добрались до средиземноморского побережья Сирии. Здесь между ними разгорелись разногласия о направлении дальнейшего удара. Хотя поводом для «паломничества» послужило падение Эдессы (и, соответственно, желание крестоносцев вернуть ее в зону «франкского» влияния), в действительности участников «вооруженного паломничества» манили совсем иные цели. А именно – Халеб (планы захвата которого обсуждало «франкское» командование) и (или) другой сирийский мегаполис – расположенный южнее Халеба Дамаск. О необходимости выбить «агарян» из Эдессы вспоминали гораздо реже.