Князь Шаховской: Путь русского либерала

Условия жизни ученых складывались по-разному: одни были вполне удовлетворены своим материальным положением, другие, напротив, испытывали тяжелейшую нужду. Но, в общем, практически все представители научной элиты испытывали большие трудности, если не материальные, то иного характера, связанные с укреплением советской власти. Жизнь ученых в столице не особенно отличалась от жизни в провинции, безденежье стало повсеместной составляющей всякой работы в учреждениях культуры.

С 1925 года тема материальных трудностей постепенно затихает. Материальное положение академической элиты хоть и оставалось неудовлетворительным, но все-таки стабилизировалось на терпимом уровне. Уходит столь актуальная до последнего времени тема холода в квартирах, но все еще оставалась угроза уплотнений; кроме того, оплата квартиры превращалась в тяжкое финансовое бремя. Деньги, наконец, приобрели реальную стоимость, и основной и достаточно острой проблемой стала возможность их зарабатывания, а при отсутствии таких возможностей была актуальна поддержка по линии КУБУ, так называемое академическое обеспечение. У ученых появилась возможность посещать специальные санатории^{363}.

Будучи непременным секретарем Академии наук, С. Ф. Ольденбург ориентировал ее на сотрудничество с советским правительством при сохранении внутренней автономии и самостоятельности академии. Приходилось постоянно преодолевать неприязнь и взаимное непонимание в отношениях ученых и власти. Вторая жена С. Ф. Ольденбурга Елена Григорьевна Ольденбург вспоминала: «…все были против него, и он один тащил Академию на соединение ее с СССР и всеми вытекающими отсюда последствиями — один это сделал, спас Академию, и она же его раздавила в 1929 году».

Немногие, однако, догадывались, сколько душевных сил и нервной энергии стоила ему позиция «парламентера», тем более что и сам он считал: «Что переживаешь, надо переживать одному…», «надо… спасать и научную работу, и людей для этой работы в постоянных прениях, заседаниях, поездках в Москву, писаниях и защитах бесконечных докладных записок, имея, с одной стороны, грубых и властных людей, с другой — изнервничавшуюся интеллигенцию… И это с утра до вечера, без дня передышки. И рядом с этим обыски (у нас их было 6), аресты, вечные хлопоты в ЧК — слезы и страдания тех, кто остается, часто тщетные, иногда и удававшиеся попытки спасти от расстрела людей, у которых есть близкие, — переживания с уводом на расстрел соседей по камерам, когда я был в тюрьме (сентябрь 1919 года. — И. К., А. Л.) (думаю, что умереть самому легче).

И так — идут годы… И фоном для всего этого — смерти, смерти без конца, людей близких и далеких, оставляющих вдов и сирот. По своему центральному положению в большом деле я невольно всегда стоял и стою близко к этому всему, и так как «вне дома» меня не считают ледяным, то идут ко мне… Думаю, что могу жить все-таки, несмотря ни на что, не потому, что я «ледяной», а потому, что верю в жизнь и людей и люблю их и ее, потому, что всем существом чувствую великую благость, красоту, радость жизни, несмотря ни на что… Жизнь так бесконечно сложна, трудна, тяжела и — прекрасна»^{364}.

Последние годы жизни С. Ф. Ольденбурга лишили его со стороны многих той симпатии, которой он прежде неизменно пользовался. Ему ставили в вину попытки найти компромисс в отношениях с новой властью, обвиняли в измене идеалам, в слишком лояльном поведении, в приспособленчестве и пресмыкательстве. Однако всякий раз, когда непременный секретарь просил об отставке, замены ему не находилось. Удивительно и другое: в течение десяти лет, до 1927 года, Академия наук оставалась едва ли не единственным учреждением в СССР, продолжавшим существовать по своим внутренним, по сути дореволюционным, законам. По признанию самих исследователей, этот беспрецедентный факт до сих пор не оценен в должной мере историками.

Давление властей на интеллигенцию и ученых осуществлялось с начала 1920-х годов в попытках прямого вмешательства в сферу научной и особенно преподавательской деятельности. В области высшего образования начали проводиться реформы, сопровождавшиеся увольнением старой профессуры. Среди многочисленных оснований для удаления из университета главенствовали политические и идеологические.

Преследования инакомыслящих и чуждых элементов со времен революции не прекращались никогда. Стремительно приближалось время начала массовых репрессий против интеллигенции. Страна решительно входила в эпоху «великого перелома», переходила к «сплошной коллективизации» деревни. Летом 1928 года прогремел первый серьезный политический процесс против «вредительства» — знаменитое «Шахтинское дело». Летом же начались репрессивные меры против крестьянства в ответ на так называемую хлебную стачку. Весь этот новый курс не мог не отразиться на жизни рядовых граждан, к которым относились и работники науки.