Князь Шаховской: Путь русского либерала

Л. А. Обольянинов, пробыв в Вернадовке с 25 декабря до 11 января, писал: «Все, с кем только приходилось разговаривать, — крестьяне, купцы, помещики и помогающие голодающим — говорят одно и то же: спасти хозяйство от разорения нечего и думать; оно и видно сразу, как выезжаешь в деревню: то здесь, то там виднеется раскрываемая крыша, полуразобранное гумно, место из-под снесенного амбара, изба без крыши и т. п. Невесело клубится дым над трубами, и иногда не сразу разберешь, идет ли он или нет; окна изб завалены соломой, снегом». Еще ярче картина разорения была видна в самих избах: «…иногда по двору ходят изморенные животные, большею частью лошадь, в лучшем случае корова и 2–3 овцы… очень редко скотина занята едой яровой соломы, обыкновенно же крыша служит ей кормом… Куда ни кинешь взгляд, сколько-нибудь привыкший наблюдать крестьянский обиход, всюду видишь доказательства полного разорения, доходящего до самых мелочей: какое-нибудь топорище, разрубленное корыто говорят больше, чем отсутствие двора, амбара, тощая лошадь и т. п. До чего дошел крестьянин, когда ему не надо топора или корыта? Как важна его нужда, если даже хорошее корыто рубится на дрова? Входишь в избу — тебя сразу обдает или запахом сушащегося в корзине, а то и просто на полу, конского навоза, или аммиачным запахом от топки этим навозом, или угаром, или ароматами гниющей капусты, или затхлым запахом сырости от недостаточной топки… В избе ужасно пусто; не видно ни посуды, вероятно убранной куда-нибудь подальше, так как употреблять ее мало приходится, ни куч одежи, обыкновенно бросающихся в глаза: за недостатком топлива все сидят в избах, одевшись во все, во что только можно. Почти ни разу мне не приходилось видеть семью за какой’ нибудь работой, так как нет материала для нее… Мельницы не работают, просорушки тоже; торговля почти остановилась; кабаки частью закрылись, частью стоят без посетителей, и иногда снег перед кабаком подолгу лежит ровной, не-притоптанной поверхностью. За все время пребывания в голодных губерниях я не видал решительно ни одного не только пьяного, но даже подвыпившего… и курение совсем прекратилось… Табак, красный товар, даже соль не находят почти покупателей… Кузницы почти не работают, плотники, столяры, портные, сапожники, печники и все ремесленники сидят совершенно без дела. Причты бедствуют до такой степени, что одному многосемейному дьякону мы не могли не дать хлеба»^{200}.

В феврале 1892 года для Приютинского кружка неожиданно представилась возможность значительно расширить свою деятельность. 22 января В. И. Вернадский получил от великого князя Николая Михайловича предложение пожертвования 30 тысяч рублей под условием, чтобы имя жертвователя осталось неизвестным. Обращение Николая Михайловича именно к кружку Вернадского, по всей вероятности, объясняется тем, что отец Николая Михайловича — великий князь Михаил Николаевич состоял в 1860-х и 1870-х годах кавказским наместником, а отец Натальи Егоровны Вернадской — Егор Павлович Старицкий — был в то время главным деятелем по введению земской реформы и новых судебных учреждений на Кавказе, а впоследствии членом Государственного совета. Николай Михайлович должен был много знать о Старицком от своего отца и, вероятно, лично с ним был знаком.

Великий князь пожертвовал в этой сумме долю своего наследства, полученного им от скончавшейся тогда его матери. Все остальные братья его также пожертвовали свои доли доставшегося им наследства на помощь голодающим, но они отдали свои деньги в особый комитет наследника-цесаревича, а Николай Михайлович не пожелал их отдать туда же по своему недоверию к официальным благотворительным учреждениям. Не пожелав вручить средства Красному Кресту, который был в руках различных высокопоставленных лиц и не пользовался общественным доверием, великий князь передал их в полное распоряжение В. И. Вернадскому как одному из представителей общественной инициативы^{201}.

Приютинцам предстояло решить, как именно использовать предложенное им пожертвование. В начале их работы поставлено было целью устроить столовые на тысячу человек. Теперь оказалось возможным кормить не менее пяти тысяч человек, а сверх того организовать продовольствие не менее двух тысяч лошадей у наиболее нуждающихся крестьян. В феврале 1892 года Д. И. Шаховской в письме подробно расспрашивал В. И. Вернадского о ходе дела:

«Войдет ли в твою задачу и заготовка яровых семян? Будешь ли поддерживать и другой скот кроме лошадей? Войдет ли в твою задачу обеспечение топливом?

Второй вопрос — это какой район обнимет помощь: на сколько он определен и можно ли ограничивать помощь строго намеченным районом?

Третий вопрос — можно ли и надо ли организовывать какие-либо работы или ограничиваться только поддержанием населения?

Четвертый вопрос — насколько тебе обеспечена непрерывность помощи — ведь это ужасно важный и основной вопрос.

Пятый вопрос — это отношение к населению, выяснение ему, чего оно может и чего не должно ожидать, и привлечение его по возможности к участию в организации помощи».