«Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв.

Точечный характер имели великокняжеские опалы против виднейших представителей аристократии, хотя об этой стороне жизни двора трудно судить из-за скудости источников. «Поимание» братьев И. и В.Б. Тучко Морозовых в 1485 г. не поколебало положение их близких родственников Г.В. Поплевы и Д.В. Шеина[109]. После опалы князя И.Ю. Патрикеева продолжилась блистательная служба его племянника князя Д.В. Щени, а позднее и М. Голицы и А. Кураки Булгаковых

[110]. Воеводские назначения также долгое время не имели местнического характера. Среди воевод фигурировали фамилии, представители которых в будущем уже не претендовали на получение «стратилатских» назначений. Такими воеводами кроме прославленного Ф.В. Басенка были Б.М. Слепой Тютчев, И.Д. Руно, С. Карамышев, А.А. Рудный Картмазов[111]

.

В казанском походе 1469 г. среди детей боярских (командиров отдельных отрядов) были отмечены Н.К. Бровцын, Г.М. Перхушков, А. Бурдук. Все они не принадлежали к числу выходцев из «честных» фамилий, позднее вошедших в придворное окружение. В свите великой княжны Елены в 1495 г. находился Ивашка «владычень Рязанского», который, похоже, также обладал невысоким социальным статусом. В состав двора вошел И. Спасителев – бывший «каплан белых чернцов Айгустинова закона арганный игрец». Кроме него широко были представлены греки – М. Ангелов, Ю. и Д.М. Траханиоты, Ф.Д. Ласкарь, Д. и М.И. Ларевы, которые были приравнены к дворовым детям боярским[112].

Расширение функций Государева двора, выполнение его представителями различных административных поручений привело к появлению в нем лиц, связанных прежде с великокняжеским дворцовым хозяйством. В предшествующие десятилетия они котировались не слишком высоко. В административном аппарате использовались непригодные к военной службе лица. Дворецким был Г.В. Криворот Сорокоумов, которого «застрелили в челюсть»[113].

Получая должности наместников, волостелей, а также отдельные пути (ловчий, конюший, сокольничий и т. д.) на правах кормления, периодически выступая в качестве послов и судей, члены княжеских дворов не превращались в профессиональных администраторов-управленцев. Все их успехи и чаяния были связаны с военной службой и придворной деятельностью. Ситуация начала меняться в конце XV в., когда хорошо известные с удельного времени должности приобрели новое значение и статус, что повысило престиж их обладателей.

Среди первых казначеев и печатников не было представителей служилых фамилий. Тексты княжеских завещаний показывают, что казначеями становились несвободные слуги-министериалы. В конце XIV в. печатником Дмитрия Донского был его духовник Митяй, позднее поставленный на митрополичью кафедру. У Михаила Верейского и Юрия Дмитровского функции печатника выполняли попы[114].

В качестве контраста в конце XV в. дворецкие, казначеи и печатники фактически входили в состав Боярской думы. Все они регулярно присутствовали на заседаниях думы и время от времени выполняли типично «боярские» поручения. Казначей Д.В. Ховрин фигурировал в актах конца XV в. как судья великого князя и был «боярином введенным». В 1498 г. он присутствовал среди бояр на докладе у Дмитрия Внука. Дворецкий К.Г. Заболоцкий («боярин наш и дворецкий») в 1503 г. возглавлял «большое» посольство в Великое княжество Литовское. Среди «бояр» был записан в писцовой книге Водской пятины новгородский дворецкий И.М. Волынский. Должности дворецких, казначеев и печатников доставались личным выдвиженцам великого князя, отличавшимся высокой компетентностью в выполнении своих обязанностей[115].

Наиболее значительный характер имело проникновение в состав Государева двора дьяков. Именно они составляли аппарат Боярской думы, дворца и казны, заведовали делопроизводством, участвовали в дипломатической и придворной деятельности. Как и казначеи, дьяки начали свое восхождение по лестнице чинов с позиции несвободных министериалов. Иван Иванович Красный в своем завещании отпускал на свободу дьяков: «Хто будет тых дьяков, что будет от мене ведали прибытки некоторыи… не надобни моим детем ни моеи княгини, дал есмь им волю». Дьяки этого времени известны лишь по личным именам и, очевидно, имели низкий социальный статус. Недостаток источников не позволяет установить социальное происхождение дьяков конца XIV – первой половины XV в. По родословной памяти Стромиловых, их предок – А. Стромилов, дьяк Василия Дмитриевича Московского, был сыном бренбольского дьякона. Перемена в положении дьяков произошла в середине XV в. Из второстепенных лиц княжеского аппарата они превратились в советников великокняжеской власти, «из полусвободного министериала в ближайшего к князю технического помощника»[116].