Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

– Послушайте, – заявил он на одном из собраний, – я родился в лагере для перемещенных лиц в Германии. У меня есть друзья на несколько лет меня старше, у которых во время войны были дети, и этих детей спасали и прятали литовцы. После войны спасители вернули детей выжившим родителям или родственникам, а если родственников не осталось, передали их еврейской общине. Эти документы – тоже наши дети. Мы глубоко признательны Книжной палате за то, что они были сохранены, и хотим всеми доступными нам способами выразить свою признательность. Однако книги и документы, на которых стоит штамп ИВО, – это наша плоть и кровь. Пожалуйста, верните их нам[515].

Независимость от СССР Литва объявила в одностороннем порядке в марте 1990 года – и в результате отношения с Москвой испортились почти до точки разрыва. Горбачев отказался признать Декларацию независимости и направил в республику дополнительные войска. Норич понял, что в условиях политической неопределенности вопрос о книгах и документах ИВО можно решить только на самом верху, через нового главу литовского государства Витаутаса Ландсбергиса. Он надеялся на понимание: родители Ландсбергиса во время войны спрятали и спасли девочку-еврейку.

Первая встреча пошла не по плану. Норич час прождал у кабинета Ландсбергиса – шло чрезвычайное заседание Совета министров. Едва Норич вошел в кабинет, глава государства с горькой улыбкой сообщил, что у него «хорошие новости»: в Вильнюс направлены советские вертолеты. Вот-вот будет объявлено чрезвычайное положение. Ландсбергис извинился за то, что вопрос с еврейскими книгами и документами придется отложить еще на день[516]

.

Переговоры продлились несколько лет. За это время распался Советский Союз, в Литве сменилось несколько правительств, подписывались договоренности между ИВО и государственными организациями, а потом литовцы их нарушали, в ИВО дважды сменялись директора. По ходу всей этой свистопляски Книжная палата разобрала завалы в костеле Святого Георгия, в результате были обнаружены новые еврейские сокровища.

Окончательную договоренность выпало подписать директору ИВО по науке Алану Надлеру в декабре 1994 года. Теперь документы нужно было переправить в Нью-Йорк для реставрации, описания, копирования – и отправки обратно в Вильнюс. Для исторической памяти и науки то была великая победа: документы вновь увидели свет. Однако чисто по-человечески трудно было принять тот факт, что члены «бумажной бригады» рисковали жизнью, а некоторые и заплатили ею только за то, чтобы ИВО получил фотокопии собственных материалов. Надлер оставил за собой право на дальнейшие переговоры.

Настал торжественный день: тридцать пять ящиков весом под двести килограммов прибыли в аэропорт Ньюарка 22 февраля 1995 года, их сопровождал глава Центрального государственного архива Литвы. Когда ящики доставили в ИВО, сотрудники начали вскрывать их с нетерпением детей, дожидающихся подарка на Хануку.

Внутри оказались самые разные документы: приглашение на свадьбу рабби Менахема-Менделя Шнеерсона – любавичского ребе; афиша спектакля «Дибука» в постановке Виленской труппы 1921 года; входной билет на праздничные службы в Большой виленской синагоге; детская тетрадь по геометрии с заметками на идише; листовка 1937 года с поздравлением Еврейской автономной области в Биробиджане в связи с третьей годовщиной создания. Надлер, директор ИВО по науке, едва удержался от слез, когда обнаружил фотографии погрома 1919 года в Дубове. В этом погроме погибли восемь членов семьи его отца. Дина Абрамович достала письмо Макса Вайнрайха из Копенгагена к сотрудникам ИВО за 1940 год. Они будто бы сели в машину времени[517].

Открывали все новые ящики, архивариусы и администраторы раз за разом восклицали: «О Господи!» Никогда еще в стенах этого светского института так часто не поминалось имя Бога[518].

При этой волнующей сцене присутствовала одна особая гостья. Рахела Крыньская-Мелезин приехала осмотреть бумаги, которые помогала спасать пятьдесят с лишним лет назад. «Я страшно расчувствовалась, – призналась она, описывая момент, когда бросила первый взгляд на документы. – А ведь в гетто видела их каждый день». Подумав, она добавила: «Калманович постоянно твердил: “Не переживайте, после войны всё к вам вернется”»[519].