Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Выйдя из Книжной палаты, Норич направился к дому 18 по улице Вивульского, дабы отдать дань уважения Вайнрайху и «бумажной бригаде». После его возвращения в Нью-Йорк новость об открытии сразу облетела весь мир. The New York Times с оптимизмом писала: «Это история похищенного книжного собрания, которое вот-вот будет возвращена хозяевам, – что до последнего времени казалось невозможным»[513].

Во второй приезд Норича в Вильнюс Лукошюнас провел для него экскурсию по Книжной палате, включая костел Святого Георгия, и директор ИВО смог собственными глазами оценить все масштабы трагедии: покинутые свитки Торы лежали оголенными, а рядом с ними – груды рассыпающихся книг, напечатанных на кислотной бумаге, груды разрозненных газет на идише. Все это было красноречивым воплощением еврейской жизни, как при нацистах, так и при советской власти. Лукошюнас попытался добавить ложку меда в бочку дегтя и сказал, что создал отдел иудаики, который занимается каталогизацией материалов на идише и иврите. Назван он именем Матитяху Страшуна.

Но кто будет описывать находки? Для этого требовались образованные люди с познаниями в области еврейской истории и литературы – в стране, где вся научная работа в области иудаики сорок лет находилась под запретом. Лукошюнас взял на должность руководителя отдела шестидесятипятилетнюю пенсионерку Эсфирь Брамсон, выпускницу школы с преподаванием на идише имени Шолом-Алейхема в Каунасе – она окончила ее 20 июня 1941 года, за два дня до немецкого вторжения. Брамсон только что ушла с должности юриста в Министерстве лесной промышленности и рада была вновь погрузиться в чтение книг, которыми упивалась в молодости. Сдержанностью и серьезностью Брамсон очень походила на Дину Абрамович, вот только здоровьем была слабее и не столь уравновешенна. В отличие от Дины, она, еврейка, всю свою взрослую жизнь провела в Советском Союзе[514]

.

Брамсон наняла библиографов – все они были пенсионерками. Речь шла не о позитивной дискриминации по возрасту. Только старики еще владели еврейскими языками, знали еврейскую историю и литературу. Две сотрудницы были соученицами Брамсон по школе имени Шолом-Алейхема, одна – уроженкой Вильны, четвертая – выпускницей школы с преподаванием на иврите. Они разбирали и описывали документы, и перед глазами у них вставал еврейский мир их детства, так безжалостно уничтоженный. В этом была радость узнавания, удовлетворение от того, что они способствуют возрождению еврейской культуры, и боль при мысли об убитых друзьях и родных, о поруганной культуре. Никогда еще работа библиотекарей и архивариусов не сопровождалась таким количеством улыбок и слез.

Норич начал переговоры о возвращении документов ИВО в Нью-Йорк. Однако советские литовские чиновники ничего не обещали. Не верили они в то, что руководители из Вильнюса, а из Москвы – и подавно, позволят передать культурные ценности в частную заграничную организацию. Они заподозрят, что если американские евреи так стремятся заполучить эти документы, они явно очень дорого стоят. Один чиновник намекнул, что если ИВО найдет «какого-нибудь Ротшильда», который профинансирует строительство нового здания Книжной палаты, тогда они, может, и договорятся.

Самый тяжелый удар Норич получил от Зингериса, того самого человека, который нашел спрятанные материалы: он объявил, что еврейские книги и документы должны остаться в Вильнюсе, поскольку являются литовским культурным наследием. Диктовалось это как патриотизмом, так и эгоизмом. Зингерис хотел, чтобы документы были переданы Еврейскому музею, которым он руководил. Более того, у него обнаружились политические амбиции, он стал активным участником движения за независимость Литвы «Саюдис». Его избрали в Верховный совет Литвы от «Саюдиса». Некоторые называли его придворным евреем литовского националистического движения. После того как начинающий политик заявил, что материалы ИВО являются частью литовского культурного наследия, те же слова подхватили и все чиновники.

Норич пришел в отчаяние. Если эти материалы – часть литовского культурного наследия, почему они валяются в костеле? Если это литовское наследие, почему в Литве не осталось почти ни единого человека, способного их прочесть и изучить? А как быть с правом собственности? Эти документы однозначно принадлежат ИВО.