Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

После Шестидневной войны 1967 года в СССР возникло еврейское национальное движение – оно выступало с требованием предоставить евреям право на выезд в Израиль. Активисты устраивали протесты, занимались самиздатом, нелегально изучали иврит – в результате усилилась официальная советская антисионистская риторика. Еврейскую культуру снова начали душить. Ульпис приостановил всю деятельность, связанную с еврейскими книгами и бумагами. Они лежали пачками в Книжной палате или грудами в костеле Святого Георгия, нетронутые, заброшенные, забытые.

Ульписа не стало в 1981 году. Ему не довелось увидеться со Шмерке и Суцкевером, и все же он стал последним членом «бумажной бригады».

Глава тридцать первая

Пшеничные зерна

В ноябре 1988 года восьмидесятилетняя библиотекарь ИВО Дина Абрамович буквально ворвалась в кабинет директора. Дина – невысокая, в очках, скованная в движениях, сдержанная и очень серьезная – выжила в Виленском гетто. Она работала в библиотеке гетто под началом Германа Крука, а потом вместе с бойцами ФПО ушла в леса. Дина была последним связующим звеном между нью-йоркским ИВО, теперь располагавшимся по адресу Пятая авеню, 1048, неподалеку от музея Метрополитен, и виленским ИВО на улице Вивульского. Макс Вайнрайх, взявший ее на работу в 1946-м, скончался в 1969-м. И посетители, и сотрудники ИВО относились к Дине с особым почтением по причине ее эрудиции, трудолюбия и возраста, но прежде всего из-за того, что она воплощала в себе связь с утраченным миром. Новый директор ИВО Самуэль Норич, младше Дины почти на сорок лет, вставал и пожимал ей руку всякий раз, как она входила к нему в кабинет.

Волнение Дины было вызвано тем, что она только что прочитала. В советском журнале на идише «Советиш геймланд» («Советская Родина») появилась статья, посвященная судьбам еврейских библиотек из Вильнюса, в которой упоминалось, что на настоящий момент 20 750 книг на иврите и идише находятся в Книжной палате Литовской ССР. Огласке эту информацию предали впервые. Когда Дина это прочитала, рот у нее открылся сам собой, а голова закружилась. То было первое подтверждение, что сокровища, спасенные «бумажной бригадой» и хранившиеся в Еврейском музее Вильнюса, уцелели. Она – бывшая приятельница Аврома Суцкевера и пылкая поклонница его поэзии – прошептала строки его стихотворения «Пшеничные зерна». Зерна пробились к свету по прошествии сорока пяти лет[511]

.

Автором статьи, содержавшей это невероятное открытие, стал аспирант-литературовед из Вильнюсского университета по имени Эммануэль Зингерис. Норич, новый директор ИВО, несколькими месяцами раньше встречался с ним на конференции в Варшаве, тогда Зингерис сообщил ему, что обнаружил в Вильнюсе несколько еврейских книг. После чего молодой человек загадочно добавил: «Мне кажется, у вас есть все основания посетить наш город». Вот только 20 750 томов – это вовсе не «несколько книг».

Норич связался с Зингерисом, и тот пригласил его приехать в Вильнюс в марте 1989 года на учредительную конференцию Литовского общества еврейской культуры. При объявленной Горбачевым гласности евреи получили возможность создавать собственные общества и организации – после сорока пяти лет запрета на публичную еврейскую жизнь. Зингерис бросил учебу в университете ради того, чтобы стать первым президентом Общества еврейской культуры, а также стал директором заново созданного Еврейского музея, возрожденного после ликвидации в 1949 году[512]

.

На первом заседании конференции общества председатель объявил, что на ней присутствует директор ИВО, «со времен войны находящегося в Нью-Йорке», тем самым как бы провозглашая возвращение духа довоенной Вильны. ИВО возвращался в Вильну. Сорокалетний кошмар завершился.

Помимо участия в конференции, Норич, которого сопровождал старший архивариус ИВО, посетил Книжную палату и встретился с ее директором Алгимантасом Лукошюнасом, учеником Антанаса Ульписа. Едва оба директора успели обменяться любезностями, как один из сотрудников вкатил в кабинет тележку, нагруженную пятью бумажными мешками, перевязанными бечевкой. Сотрудник их развязал, вытащил документы, написанные еврейскими буквами. Норич и архивариус лишились дара речи. На многих из документов стоял штамп ИВО.

Норич был взволнован и глубоко тронут. В статье Зингериса говорилось о книгах, но не о документах. Пока сотрудник распаковывал мешки, Норичу показалось, что он совершает стремительное странствие во времени. В первую секунду он оказался в 1933 году, в момент открытия здания ИВО на улице Вивульского, в следующий – в 1943-м, когда документы разбирали под суровыми взглядами немцев, потом перенесся в ту минуту, когда документы достали на свет после освобождения, и, наконец, в тот час, когда сотрудники НКВД вынесли их из Еврейского музея. Он подумал о покойном Максе Вайнрайхе, о Дине Абрамович, дожидавшейся в Нью-Йорке, об Авроме Суцкевере в Тель-Авиве.