Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

В ноябре виленских евреев охватила настоящая эмиграционная лихорадка. Катализатором стало убийство единственной уцелевшей еврейской семьи в городке Эйшишкесе. За ним последовала волна расправ с евреями, которые возвращались в родные места в поисках уцелевших родных и своей собственности. Когда тела жертв привозили хоронить в Вильну, в карманах находили записки: «Вас всех ждет та же судьба».

Органы правопорядка не реагировали. Нарком госбезопасности встретился с делегацией евреев и презрительно отверг их просьбу о защите: «Чего вы от меня хотите? Чтобы я поставил по милиционеру у каждого дома?» Среди евреев распространялись страх и тревога[353].

Примерно в то же время на улицах появились официальные объявления, что бывшие (до 1939 года) граждане Польской республики могут зарегистрироваться для «репатриации» в Польшу. Притом что это польско-советское соглашение подразумевало прежде всего этнических поляков, распространялось оно и на евреев. Это означало, что евреи – уроженцы Вильны, имевшие до войны польское гражданство – могли официальным образом «вернуться в Польшу» и поселиться в Варшаве или Лодзи. Зная, что свободная эмиграция из СССР запрещена, сотни выживших евреев из Вильны решили воспользоваться этой уникальной возможностью. Среди них оказались почти все штатные и добровольные сотрудники музея. Очень скоро уехали Авром Айзен, Леон Бернштейн, Григорий Яшунский и доктор Александр Лиро. Музей стремительно сдавал позиции.

Ко всему этому добавился внезапный отъезд Ковнера, буквально посреди ночи. С самого октябрьского кризиса, когда была распущена Комиссия по сбору и обработке документов еврейской культуры и возникло опасение, что музей закроют, Ковнер стал выносить из здания материалы, чтобы переправить их в Эрец-Исраэль. Он забрал большую пачку документов ФПО, в том числе ее знаменитую листовку: «Не пойдем, как овцы на заклание». Взял часть дневника Германа Крука и экземпляры «Новостей гетто», а также присматривался к самому ценному экспонату, дневнику Герцля, однако вынести его не смог. Шмерке запер его у себя в кабинете.

Ковнер забирал документы втайне от Шмерке. Еще в августе они оба, при глубокой взаимной ненависти, все-таки договорились не выносить никаких документов за пределы музея. Однако, когда разразился кризис, Ковнер передумал. Будучи убежденным сионистом, он считал, что у еврейского культурного наследия будущее может быть только в Земле Израиля. По его мнению, сбор в ней сокровищ культуры, созданных в изгнании, является важной составляющей государственного строительства. Шмерке же был одержим идеей водворения еврейской культуры в советском Вильнюсе.

Однажды вечером в конце декабря Ковнер получил от бывшего еврея-партизана, сотрудника вильнюсской милиции, достоверные сведения о том, что на следующий день его арестуют. Кто-то из музейных сотрудников – скорее всего, это был Шмерке – доложил, что он выносит из музея материальные ценности. Ковнер тут же покинул советскую Литву, переодевшись поляком, завербовавшимся в Первую польскую армию. Он запрыгнул в воинский эшелон и направился в Белосток[354].

Свой гнев на Ковнера Шмерке излил в письме к Суцкеверу в Москву: «Перед отъездом Аба и Амарант взяли (читай “украли”) без моего ведома ряд предметов. Тем самым Аба нарушил данное мне и тебе обещание»[355]. Шмерке, как директор, имел все основания не только злиться, но и опасаться за собственную шкуру. Ответственность возложат на него. Действительно, через несколько недель в музей явился сотрудник НКВД и гневно попенял Шмерке за то, что один из его подчиненных, доктор Амарант, был задержан на советско-румынской границе, а в багаже у него обнаружили музейные экспонаты. Энкавэдэшник предупредил Шмерке, что если такое повторится, он заплатит за недостаток «гражданской бдительности»[356]. Если именно Шмерке выдал Амаранта властям (а на то похоже), то сделал он это лишь с одной целью: защитить музей и защититься самому.

Оказавшись по ту сторону границы, Ковнер попытался смягчить тяжесть произошедшего. Он писал из Польши Суцкеверу в Москву: «Абраша, напиши Шмерке от моего имени и скажи, чтобы он не принимал близко к сердцу наши мелкие разногласия, возникшие по ходу работы, и помнил те великие дела, которые мы трое совершили все вместе»[357].

После побега Ковнера музей ждала еще одна внезапная утрата: Нойме Маркелес, секретарь – она была и членом «бумажной бригады», и одной из основательниц музея. Ее отъезд показал, что настроения меняются. В гетто Маркелес была убежденной коммунисткой, однако, пройдя долгий путь духовных исканий, решила уехать в Палестину. Решение ее не основывалось на идеологии. Она хотела заново выстроить свою жизнь, а все близкие ей люди отправлялись в Палестину. Родителей ее не было в живых, ей хотелось быть рядом с друзьями. Многие сотрудники музея неровно дышали к этой брюнетке с кудрявыми волосами и темно-карими глазами – и ее отъезд их сильно опечалил[358].