Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

О своих планах отъезда в Польшу Шмерке рассказал лишь нескольким близким друзьям. В конце апреля 1945 года он отправил Суцкеверу зашифрованное послание: «Через пять-шесть недель собираюсь съездить к тете Лоле». «Тетя Лола» – это кодовое название Лодзи, куда в основном направлялись все еврейские репатрианты в Польше[368]. Сроки, однако, оказались совершенно нереализуемы. В качестве первого шага, еще даже до подачи заявления на отъезд, Шмерке уволился с поста директора Еврейского музея под предлогом, что хочет полностью посвятить себя литературе (в качестве директора государственного музея его бы из страны не выпустили). Однако нарком образования Юозас Жюгжда сказал, что не подпишет заявление, пока Шмерке не найдет себе замену. Шмерке попросил писателей на идише Гирша Ошеровича и Янкеля Йосаду сменить его на посту, однако оба отказались[369]. В июне 1945 года он наконец-то нашел подходящего человека – Янкеля Гутковича.

Гуткович был другом детства Шмерке по виленской Талмуд-торе, а впоследствии – по коммунистическому подполью. Всю войну, с июня 1941-го по май 1945-го, он прослужил в рядах Красной армии, а сразу после демобилизации вернулся в Вильну. Столкнувшись на улице, они со Шмерке немедленно обнялись, и Шмерке сказал: «Отлично, что ты здесь. Возьмешь на себя музей». Гуткович немедленно приступил к работе, а формальная передача полномочий состоялась 1 августа 1945 года[370].

Шмерке и после 1 августа оставался штатным сотрудником музея, но уже не на должности директора. Официальная должность была и у Суцкевера, он работал в музее во время регулярных приездов в Вильну. При этом, ничего не сообщая Гутковичу и Шлойме Бейлису – оба были убежденными коммунистами, – бывшие члены «бумажной бригады» начали работать не столько на музей, сколько против него. Они тайно выносили оттуда экспонаты и прятали в тайники либо на территории самого музея, либо в своей квартире на проспекте Гедимина.

Первым делом Шмерке вынес сотни свитков Торы, которые он вместе с добровольными помощниками музея обнаружил по всему городу. Он вспомнил, как тяжело и грустно было Зелигу Калмановичу смотреть на неприкаянные и обнаженные свитки, лежавшие в здании ИВО, где хозяйничал ОШР. Вспомнил, как Иоганнес Поль уничтожил множество таких свитков, отправив на кожевенную фабрику. Шмерке не мог оставить их в музее, в советском государственном музее, откуда их могут конфисковать или вывезти в утиль. Они заслуживали лучшей участи. Однако не мог он и вывезти свитки из страны – они были слишком громоздкими, их было слишком много. Шмерке решил постепенно, потихоньку переправить их в синагогу. Гуткович и Бейлис не возражали и делали вид, что не замечают их постепенного исчезновения.

Это доставило несказанную радость еврейской религиозной общине, которой тогда руководил раввин Исаак Аусбанд, бывший студент литовских иешив, заменивший на этом посту раввина Густмана после отъезда последнего в Польшу. Осмотрев свитки, Аусбанд понял, что почти все они повреждены и не годятся для ритуального использования. По большей части это были обрывки, фрагменты текста Торы. Аусбанд решил организовать публичное погребение свитков и обрывков пергамента, как того требует еврейская религиозная традиция. По сути, то были похороны, день скорби по разрушению Литовского Иерусалима, еврейского города книги.

Церемония состоялась 13 мая 1945 года, в первый день еврейского месяца сиван, всего через несколько дней после Дня Победы и поражения нацистской Германии. То была самая трогательная церемония из всех, какие в Вильне проводили выжившие в Холокосте.

На биме в Хоральной синагоге стоял черный гроб, заполненный поврежденными обрывками пергамента. Гроб был накрыт разорванным талесом в пятнах засохшей крови. Кантор прочитал поминальную молитву «Эль мале рахамим» («Господь Всемилостивый») в память о замученных евреях Вильны и ее окрестностей, раввин Аусбанд произнес надгробную речь. Прочитали Тору в честь рош-ходеш (первого дня еврейского месяца), и все собравшиеся произнесли благословение «Ха-гомель» – его по традиции произносят после перенесенной опасности: тем самым почтили тех, кто уцелел в ходе нацистского уничтожения.

После чтения Торы всем присутствовавшим раздали обрывки пергамента, они по очереди подходили к открытому гробу и бросали их туда. Затем главы религиозной общины подняли гроб на плечи, вынесли из синагоги и понесли по улицам Вильны.