Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Каждый день Гуткович заходил к Шмерке в кабинет и жаловался на то, что, сверяясь со списками, составленными бывшим директором, обнаруживает пропажу важных рукописей и редких книг. Шмерке пожимал плечами и советовал поискать в кипах, сваленных во дворе. Гуткович решил там и поискать, а на следующий день вернулся с той же жалобой: ничего не находится.

– Пока я здесь работаю, мой кабинет принадлежит мне, – заявил Шмерке и не отдал ключа. При этом работать в музее он предпочитал в те часы, когда нового директора не было на месте – он либо находился в каком-то правительственном учреждении, либо обедал дома. <…>

И вот однажды Гуткович зашел к Шмерке в кабинет без списка отсутствующих ценностей, чтобы не вызвать подозрений. Заговорил подчеркнуто безразличным голосом: он просмотрел целые груды книг и документов, но так и не обнаружил письма Аврома Мапу, дневник доктора Герцля и рукописи доктора Эттингера. Может, Шмерке вспомнит, куда он их положил? <…> На сей раз Шмерке рассердился и обрушился на друга: «Да не переживай ты. Подумаешь, одной книжкой больше – одной меньше. Тебе-то что? Не ты рисковал головой, чтобы спасти их от немцев». <…>

Гуткович не хотел терять давнего друга. Он не стал отвечать, что советский государственный комитет может потребовать у него отчет о пропавших рукописях. После долгого молчания Гуткович ответил: «Я ничего конкретного не имел в виду. Просто спросил, вдруг ты случайно видел эти материалы». После чего тихонько вышел из кабинета Шмерке[372].

О своих планах отъезда в Польшу Шмерке не рассказывал никому, кроме самых близких друзей. Внешне он оставался убежденным коммунистом и советским патриотом. В июне сочинил для учеников еврейской школы пьесу на празднование конца учебного года, которая открывалась советским гимном, а заканчивалась выражением благодарности товарищу Сталину. В августе подписал с московским издательством «Эмес» договор на публикацию своего сборника песен гетто. В середине октября московский поэт Ицик Фефер, автор стихов на идише, пишет ему: «Хочу вырваться отсюда и приехать к тебе в гости»[373].

В квартире у Шмерке собралась целая сокровищница книг и рукописей, и он стал раздавать небольшие порции тем, кто «репатриировался» в Польшу, с просьбой провезти их через границу в своем багаже. Отъезжавшие с радостью соглашались. Они понимали, что, расставаясь с городом, увозят с собой кусочек Литовского Иерусалима. Шмерке просил их в Польше оставить документы у себя: приехав, он отправит им дальнейшие указания[374].

В июле 1945 года Шмерке через эмигрировавших друзей отправил пакет с материалами Рахеле Крыньской, бывшей коллеге и возлюбленной из «бумажной бригады»: она уцелела в концентрационном лагере и теперь жила в Лодзи. В этом пакете находился дневник Теодора Герцля и другие редкости. В сопроводительном письме он давал Рахеле очень строгие указания: о пакете никому не рассказывать, содержимое разрешено передать только человеку, который представит записку от него с кодовой фразой: «Швейк запросил» (Швейк – это акроним от Шмерке Качергинский)[375].