Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Рахела не прислала приглашения, где Шмерке был бы назван ее мужем. Она не давала обещаний и ни на что не подписывалась. В одном из писем к Суцкеверу она признаётся, что и вообразить себе не может повторного замужества: «Мне смешно, когда люди говорят о любви. Я сама ничего не чувствую».

Прибыв в Лодзь, Шмерке первым делом разыскал Рахелу. Оказалось, что она живет в одной квартире с дочерью, няней, невесткой и близкой подругой. Рахела была занята сложным делом: восстанавливала свою жизнь и отношения с дочерью, которая няню звала мамой, а ее – тетей.

Любовь Шмерке и Рахелы тут же вспыхнула вновь. Для Рахелы воссоединение со Шмерке стало первой незамутненной радостью – ведь воссоединение с дочерью было омрачено чувством вины и смятения. И у Рахелы, и у Шмерке были в Лодзи другие романтические связи – их эротическая энергия вновь с силой вырвалась на свободу (один свидетель пишет, что Шмерке «перелетал от женщины к женщине, как пчела с цветка на цветок»). Однако их любовь и взаимопонимание были необычайно глубоки. Среди прибывших в Лодзь возникло единое мнение, что «бард женится на учительнице».

Для Рахелы, однако, их любовная связь создала новые трудности. Ей непросто было лавировать между собственными возродившимися желаниями и заботой о благополучии дочери. Одному из поклонников она пишет: «Вот я сижу на диване, Шмерке вовсю целует мне глаза, на все это смотрит маленькая Сара, а я думаю о тебе». Близкие друзья предупреждали, что если она и дальше будет предаваться страстным чувствам на глазах у ребенка, она потеряет дочь.

Кроме того, у Рахелы возникли разногласия с няней Виксей: та считала, что лучше знает, что хорошо для девочки, и с большим трудом отказывалась от своей роли матери[387].

Помимо прочего, на Рахелу время от времени накатывала депрессия. Она писала Суцкеверу в Москву:

Я притворяюсь живой. Хожу в кино, театр, кафе. Но часто смотрю на себя со стороны и вижу узницу № 95246 – мой номер в Штутгофском регистре. В регистр также было внесено, сколько у каждого из нас золотых зубов: чтобы знать заранее, у каких трупов выдергивать зубы. Я слушаю музыку, «спутник» мне что-то говорит, а я даже не слышу его слов, перед глазами другие образы. Хочется закричать. <…> По утрам мне лень просыпаться и начинать жить. Однако я старательно притворяюсь, и, наверное, никто не верит, что я лишь прикидываюсь живой[388].

В одном Рахела была права. Отношения с дочерью очень ей помогли, и они постепенно сблизились. Через несколько месяцев жизни с дочерью она пишет Суцкеверу: «Мы с малышкой стали добрыми друзьями. Я опять ее мама»[389]. Была одна проблема: шестилетней Саре не нравился Шмерке, «косоглазый коротышка», который часто приходил к ним домой. Она жаловалась маме: «Он тебе поет песни, а мне нет. И я через год его перерасту».

Сара откровенно предпочитала играть с другим мужчиной, время от времени заглядывавшим к ее матери, Авромом Мелезиным. Бывший преподаватель географии в Виленском университете, Мелезин потерял жену и маленького сына в Майданеке и, как и Рахела, выжил в Штутгофе. Его тянуло к маленькой Саре, отчасти потому, что она заполняла пустоту, оставшуюся после гибели сына, – и девочка, в свою очередь, его обожала. Матери она говорила прямо: «Тетя, почему тебе не выйти за него замуж? Я хочу, чтобы он был моим папой!»

Шли месяцы, Рахела постепенно осознавала, что из Шмерке не получится того отца, в котором отчаянно нуждается Сара. Он был слишком легкомысленным и самовлюбленным, был слишком занят. Родня звала в Америку, Рахела решила переехать туда, не выходя замуж за Шмерке.

Викся тоже осталась в Польше.

Рахела с дочерью уехали из Польши в апреле 1946 года, сперва в Швецию, где она дожидалась получения американской визы – это организовал из Нью-Йорка ее брат Хаим. Перед отъездом Шмерке написал ей прощальное стихотворение:

Ты яркою веснойМне осень озарилаИ мой истошный войТы лаской усмирила.Я волком выл в ночи,Но ты в своем дыханьеМне принесла ключиОт мира без страданья.Когда грызет разлука душу зверем,Вся нежность снова рвется из глубин,И у твоей надежда шепчет двери:Я тут, один…[390]

Вскоре после отъезда Рахелы Шмерке женился на своей виленской подруге Мери, которая тоже репатриировалась в Польшу.