Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Окрепнув, она двинулась на восток, из Германии в Польшу, в Лодзь, куда в основном и собирались уцелевшие польские евреи[382]. Из Лодзи Рахела связалась со своей бывшей няней Виксей Родзиевич – та по-прежнему жила в советском Вильнюсе – и выяснила, что дочь Сара, которую она три с половиной года назад оставила у Викси на руках, жива и здорова. Как мать, Рахела радовалась, но ее терзало чувство вины за то, что она бросила своего ребенка. Внутренними муками она делилась в письмах со Шмерке и Суцкевером: Викся по-матерински заботилась о Саре все годы войны, и «мало справедливого в том, что я выжила». Рахела была опустошена, угнетена и растеряна. Жизнь в лагерях, писала она, была непрерывным адом. «Я сотни раз пережила собственную смерть, однако выжила – чтобы дожидаться еще худшего».

Рахела писала, что после освобождения не может вновь научиться радоваться. «Мне просто не поймать ритм этой новой жизни. Я думала, что все будет иначе, что совесть не чужда и чуду» (это цитата из написанного в гетто стихотворения Суцкевера «Молитва к чуду»). «Я так соскучилась по красоте. Так мало у меня ее было в последние два года». Она с теплотой и даже с ностальгией вспоминала, как Суцкевер устраивал чтения стихов на идише в здании ИВО, находившемся в руках ОШР. Собственно, единственной радостью, какую она обрела в новой жизни, было чтение стихов[383].

Рахела не знала, как дальше распорядиться своей судьбой. Из-за смятения и угнетения она несколько месяцев после освобождения не потрудилась написать братьям и сестре в Америку. Ей это не казалось важным. О том, что она выжила, ее американских родственников известил Суцкевер[384].

Рахела, впрочем, попросила Виксю «репатриироваться» в Польшу с Сарой, которую теперь называли Иреной. Она хотела воссоединиться с дочерью, с которой рассталась, когда той был год и десять месяцев, – теперь девочке исполнилось шесть лет, и она совсем не помнила мать. Рахела призналась Суцкеверу: «Возможно, воссоединение с дочерью мне поможет. Я-то ей точно не помогу, а она мне – да». Суцкевер ответил ей из Москвы:

Рахела, я чувствую (мне казалось, что я ничего уже не могу чувствовать), как сердце твое сжимается от боли. Однако мне кажется, что к жизни нужно относиться проще. <…> Нужно принимать действительность такой, какая она есть. Нужно открыть химическую формулу превращения горя в радость. Иначе жить невозможно. <…> Считаю, что нельзя сдаваться. Самолет, который прилетел забрать меня из леса и перебросить через линию фронта в Москву, сгорел дотла в небе, прямо у меня на глазах. Я ждал и ждал прибытия следующего самолета.

Если ты утратила веру в человечество, все равно мир за пределами человечества так прекрасен! Никто на земле не способен отнять у меня эту вечную красоту[385].

Шмерке также убеждал Рахелу отбросить печальные мысли. В июле 1945 года он пишет ей из Вильнюса: «Очень хочу, чтобы ты выбралась из прошлого и по возможности о нем забыла. Хочу, чтобы ты была хотя бы такой же, как в той твоей комнатушке в ИВО: человеком, который все понимает без вопросов, душевным человеком и настоящим другом. Сумма этих вещей больше, чем все они по отдельности. Увидишь: все гораздо лучше, чем тебе кажется»

Ниже Шмерке исподволь намекает, что им с Рахелой стоит подумать о браке. Он попросил ее прислать ему официальное приглашение, чтобы он мог эмигрировать в Польшу, и обозначить его там как своего мужа. Это облегчило бы ему выезд. А будет ли слово «муж» вымыслом для чиновников или реальностью, он предоставляет решать ей. Шмерке не скрывал от Рахелы, что в Вильне у него есть подруга, однако писал, что не любит ее и готов с ней расстаться. Он хотел быть с Рахелой. «Я верю, что если мы будем вместе, тебе полегчает».

В какой-то момент в письме возникает романтический тон: «Хочу тебя видеть, говорить с тобой, молчать, быть вместе. Мне стыдно много говорить и многое произносить, стыдно даже писать – потому что мне кажется, что ты на меня смотришь, и я вынужден опускать глаза. <…> Надеюсь, что ты меня дождешься и никуда пока дальше не двинешься. Но если так нужно – всему конец. Тогда мне удастся тебя догнать лишь в воспоминаниях»[386].