«Кофе по-сирийски». Бои вокруг Дамаска. Записки военного корреспондента

Подъехал черный полицейский броневичок, угловатый и несуразный, словно слепил его из железных листов какой-нибудь умелец в домашнем гараже. Это чудо конструкторской мысли я тут же в шутку окрестил катафалком. И только загрузившись в его нутро, охота шутить отпала: продырявленный насквозь пулемётной очередью, он красноречиво свидетельствовал и об эфемерности брони, и о бренности жизни находящихся внутри. Да и какие тут шутки: дуршлаг на колёсах. Их приобрел лет сорок назад еще отец Башара Асада в бытность президентом для разгона мятежников в Хаме. Его «противобулыжной» брони по тем временам вполне хватало, и никому в голову не приходило, что дожившие до преклонного возраста эти старички будут сожжены и добиты на улицах Дарайи, Думы, Восточной Гуты, Алеппо или Дейр-эз-Зора. Из этой братской могилы вытащил себя – не вышел, не вылез, не выбрался, а именно вытащил себя нескладный и тощий, словно пересушенная таранка, рыжий сержант (сплошная Рязань!) под два метра ростом. И рожа наша, славянская! Просто немыслимо, как он мог сюда втиснуться. Он улыбался! Эдакое рыжее солнышко неожиданно выкатилось из этого грохота разрывов, бесконечного треска очередей, рёва двигателей танков и бээмпэ, забивающего лязг их гусениц, из расстрелянного города с пустыми глазницами окон, монотонного пепельно-дымчатого неба, плотного с горчинкой от сгоревшего тротила микса, густо замешанного на тянущемся из развалин домов трупном запахе. А он улыбался! Да и рыжина волос была особенная, яркая, оранжево-золотистая, как цвет подсолнуха. Солнечный цвет, солнечный сириец, солнечный… Нет, день солнечным не был. И вообще за всё пребывания в Сирии солнце было плотно закрашено белёсо-серым, и лишь иногда тусклое размытое пятно подтверждало, что оно еще живо на этой сошедшей с ума планете. Лишь в день отъезда с утра небо окрасилось в лазурь и подзабытый солнечный свет щедро выплеснули на улицы города. И целый день нас сопровождало ослепительное и согревающее солнышко, словно Сирия благодарила нас.

Заношенная, потерявшая первозданность, хэбэшка, но удивительно чистая, словно только что из прачечной, свисала с узковатых плеч, форменные брюки на коленях парусились шароварами, на поясном ремне болталась кобура непомерных размеров – не иначе под какую-нибудь мортиру приспособил. Вешалка вешалкой, но ему было по фиг на свой не совсем бравый вид. Он был симпатичен – эдакий сирийский Швейк, и широкая улыбка блуждала на его лице от уха до уха. Он крепко пожал нам руки, с шиком распахнул дверцу, жестом приглашая в железное чрево своего «Боливара». Расселись на узких скамеечках вдоль бортов – тесновато, конечно, комфорт сюда и не заглядывал, но зато защита. Теперь никакой снайпер нам не страшен. «Солнышко», повернувшись к переводчику, посмеиваясь, быстро затараторил, не глядя на дорогу и небрежно вращая рулём, мастерски объезжая бесчисленные колдобины, тут и там валяющиеся кирпичи, куски железа, арматуры и даже несколько неразорвавшихся снарядов. Виктор грустно вздохнул и перевел, что вчера его машину насквозь прошил очередью из крупнокалиберного пулемёта «бармалей», уложив троих солдат, но чтобы мы не беспокоились, потому что он уже всё внутри вымыл. Утешил, блин. А вымыл хреново: вон под скамейкой вдоль борта затёк тёмно-карминового цвета. И на стенке разводы. Видно, от души хлестанула солдатская кровушка, всё залила – и пол, и стены. И вообще, эта броня от ветра, а не от пуль.

Через неделю «Боливара» и солнечного сержанта сожгут – всадят в борт из РПГ, когда он прикроет собою попавших в засаду спецназовцев. Так и остался он в памяти – весёлый рыжий сириец, солнышко, имени которого я так и не узнал. Тогда, в суете, было не до душевных бесед, а потом оказалось поздно. А насчёт его вечной улыбки просветил Виктор – это была контузия мышц лица. Как только нос нашего «железного коня» высунулся из-за угла, тотчас по броне словно горох сыпанули. Славненько так, дробненько, будто чечётку выбили. Водитель, не прекращая что-то весело балагурить, даванул на тормоз так, что все дружно сорвались с мест и сунулись вперед, сбиваясь в кучу, потом включил заднюю и резко газанул, перемещая нас всё так же дружно к заднему борту. Вася проворчал, мол, не картошку везёшь, можно бы и поаккуратнее, но Марат засмеялся. Броневичок замер, потом уже осторожно попятился и притулился к уцелевшей стене. Да, явно не радовалась Дарайя нашему появлению. Разобрав аппаратуру, дальше двинулись цепочкой и короткими перебежками. Впереди Марат и боец из группы прикрытия, потом Павлов, вперемежку мы с Виктором-Джихадом, замыкает второй боец. Всё громче оружейные выстрелы и миномётные взрывы, перебиваемые автоматными и пулемётными очередями.