«Кофе по-сирийски». Бои вокруг Дамаска. Записки военного корреспондента

Интересно, а где эта Дарайя, куда мы должны непременно и незамедлительно ехать? В общем-то мне было всё равно, куда перемещаться во времени и пространстве, лишь бы была чётко поставлена задача, хотя думал поначалу осмотреться и присмотреться, изучить обстановку, обязательно поработать с картой. А тут сразу пистолет суют с перспективой лишиться головы. Мда-а-а, дела…

– Два лаптя по карте, сразу за кольцевой, – появился Павлов, уже в куртке и неизменной чёрной бейсболке, на ходу проверяя ручную камеру. Мне хотелось обстоятельности, и я робко поинтересовался насчет реализации моего желания взглянуть на карту. Подполковник хмыкнул и бросил взгляд на Марата. Виктор вздохнул и мазнул грустным, сочувствующим взглядом, а Марат дико заржал. Хотя в их глазах я выглядел эдаким недоумком, но упрямо твердил, что прежде чем отправляться в эту чёртову Дарайю, хотел бы для начала понять, где она находится. Увы, моё упорство было сломлено даже не язвительными ремарками Марата, что нечего изображать из себя Генштаб. К этому я уже был готов. Обезоружил Павлов, сказавший обыденно просто, что Дарайи больше нет, остались только одни безжизненные руины и географическое название и что даже самая подробная карта вряд ли поможет. Захватив «броник», он первым вышел из комнаты, давая понять, что дискуссии не будет.

2

На этот раз была другая машина и другой водитель. Впрочем, относительно другая – такой же «мерс», только темнее и старше, но не менее потёртый и повидавший виды, с цепочкой пробоин по боковой дверце – ровная такая стёжка, будто на швейной машинке простроченная. Вполне может быть, что для кого-то эта строчка пулевых отверстий оказалась точкой. В багажник грузим бронежилеты и аппаратуру. Охрана в лице всё того же крепкого парня в кожаной куртке с автоматом через плечо открывает ворота, три шага вперёд, короткий цепкий взгляд вправо-влево, взмах рукой, и машина опять в два приёма покидает нашу крепость. Минута на манёвры – вполне достаточно, чтобы её расшмонать из соседних домов, теснящих улочку. Правда, все их окна заколочены фанерой, но это так, иллюзия, при нужде эта «шторка» летит вниз и работай – не хочу, хоть из «граника»[19], хоть из «калаша», или просто сыпь сверху гранаты из лукошка. Зима, а не холодно. Даже относительно тепло – градусов двенадцать, зато абсолютно безветренно. В воздухе витает чуть терпкий и сладковатый аромат, как будто мимо проскользнула женщина. Её нет, а запах парфюма остался, едва уловимый, тонкий, волнующий. Серое небо насупилось, но ни облачка. Просто серое. Серые дома, серые улицы, серый город. Всё однотонно, словно скупой художник пожалел краску.

С юга изредка бухало, будто дубиной в колоду, – так же глухо и коротко. Фарук, наш новый водитель с голливудскими зубами, коротко бросил, что это мочит шайтанов арта. И посетовал, что эти черти совсем обложили и каждый выезд из Дамаска за городскую черту – как прорыв из окружения. Его короткое введение в ситуацию предназначалось лично мне как вновь прибывшему – ребят-то что просвещать, они и так туда-сюда мотаются ежесуточно. Судя по всему, все решили учить меня чему-нибудь и как-нибудь, но всему понемногу.

Марат пошутил, что это Дарайя встречает нас привычным салютом.

Фарук вел дребезжащий «мерс» виртуозно, почти не сбрасывая скорость на поворотах и ловко обходя попутные машины. Марат ворчал на него за то, что тот не сменил номера, как ему было велено накануне: зачем привлекать к себе внимание? Но наш Шумахер пофигистски крутил баранку, и по всему было видно, что номера он и не собирался менять. А зачем? Пусть все знают, что это не какая-то там колымага, а машина самого мухабарата. Он подрезал попутку и выскочил на площадь, закладывая вираж. Марат чертыхнулся, Василий хмыкнул, а Виктор показал на памятник, стоящий в центре.

– Это Юсеф аль-Азме, наш первый министр обороны. Когда французы вторглись в только что провозгласившую независимость Сирию, король Фейсал капитулировал, но Юсеф с несколькими сотнями вооруженных саблями и винтовками вчерашних крестьян перекрыл ущелье Мейсалун, преградив оккупантам путь на Дамаск. Никто не понуждал их идти на смерть. Знали ведь, что обречены, и полегли все там, в том ущелье вместе с Юсефом, но спасли честь страны. Он так сказал, обращаясь к своим солдатам: «Мы будем сражаться, чтобы никто и никогда не сказал, что Сирия сдалась без боя».

Фарук что-то сказал на арабском, и Марат тут же потребовал перевода. Это давно стало непременным правилом, если кто-то из сирийцев в его присутствии разговаривал на своём. Как-то я заметил ему, что не совсем тактично с нашей стороны сразу же требовать перевода, на что он резонно-шутливо возразил:

– Знаешь, сколько стоят наши головы? Впрочем, твоя пойдет почти задаром ввиду отсутствия мозгов или даже в довесок к нашим. Может быть, они торгуются в цене, вот и хочу, чтобы не продешевили.

Фарук хмыкнул, а Виктор обиженно отвернулся к окну, но сдержанно и глухо произнёс: