«Кофе по-сирийски». Бои вокруг Дамаска. Записки военного корреспондента

Рядом на проходной дежурит охрана. Молодые ребята, приветливые лица, улыбаются. Оказываются, нас уже ждут: Виктор договорился с руководством еще накануне. Я поднимаю руку, провожу ладонью по пыльным камням – дурацкая привычка всё пробовать на ощупь и на вкус. Да нет, совсем нет тепла в них, хотя и солнечные на вид. Один из солдат скользит взглядом по моему боку и что-то говорит напарнику. Чёрт, задралась пола пиджака и обнажилась рукоять пистолета. Им же сказали, что будет археолог из России, эдакий ботан в очочках с запредельными диоптриями, а тут Джеймс Бонд в защитных очках с девятнадцатизарядным «Глок-17» четвёртого поколения и запасным магазином на тридцать три патрона на поясном кармашке и перевязанной физиономией, прикрытой арафаткой. Созданный в глазах этих парней имидж хилого интеллигентика разлетелся вдребезги, и его осколки погребли под собою Виктора с его тщательно выстраиваемой легендой о том, что он тоже из мира археологических черепков и архивной пыли. Теперь ясно как день: каков поп, таков и приход. Поп – это я, ну а приход, понятно, Виктор. Раз поп шарится по Дамаску чуть ли не с базукой, то и приход в лице Виктора под стать ему. Это плохо, это прокол, и бросаю виноватые взгляды на Виктора, полные раскаяния.

Во дворе теснились огромные ящики с экспонатами, подготовленных к эвакуации. Куда? В пылающей Сирии не было более безопасного места, чем этот крохотный островок надежды. Мощные каменные стены, но по виду древние, как сам мир. Может, помнят еще эллинов и римские когорты, финикийцев и всадников Саладина. Чуть желтоватого цвета, потому кажутся теплыми даже в этот февральский день.

Встретившие нас директор и красивая женщина средних лет – то ли его заместитель, то ли искусствовед – приветливы, улыбки не сходят с лица, но в глазах уже поселились грусть, усталость, а ещё надежда, что очнётся страна от этого наваждения страха и жестокости. Экскурсия для нас двоих по огромному музею. Точнее, для одного русского, невесть как оказавшегося в воюющей Сирии, пролившего кровь за её свободу, олицетворявшего Россию и надежду на то, что она их не бросит.

Мы бродили по пустынным залам, и искусствовед с виноватой улыбкой говорила, что совсем недавно они полнились людьми, но теперь война и сюда больше никто не заходит. Ковры времен завоевания Сирии османами, кресла и диван, обитые каким-то супердорогим шёлком того же периода, резной камень, кованый ажур каких-то канделябров, чеканка по серебру и бронзе, и хранительница, с придыханием и почти шепотом, разрешала прикоснуться к ним, замирая от ужаса, что такое может случиться. Не случилось. Вернулся директор, ненадолго покидавший нас, и предложил посидеть на диванчике, обитом шелком, пока принесут кофе. Я поблагодарил: ну что я, на диванах не сиживал? Он улыбнулся: это не простой шёлк, ему более полутысячи лет, и никто не смеет прикоснуться к нему, но такому гостю в виде исключения они разрешают. Не посмел – это уже святотатство, и не стоит делать никому никаких исключений. Директор радостно и с облегчением вздохнул, как будто сбросил тяжеленный груз, и приобнял меня за плечи. Его заместитель посмотрела долгим грустным взглядом и сказала, что американец наверняка был уселся на диван и положил бы обутые ноги на этот столик, а русский… Я улыбнулся: американец априори не мог быть на стороне сражающейся Сирии, а что касается моего отказа, то пусть не сочтут его за невежливость: мы русские, мы воспитаны в уважении к людям и их традициям. Конечно, загнул и раздулся индюком, но распирала гордость: я и в этой малости поднял честь России еще на одну ступеньку. Виктор шепнул на ухо: вы сделали всё правильно.

Уже на выходе она протянула открытку с видом музея, улыбнулась виновато и сказала, что сейчас нет сувениров, но она обязательно приготовит их для следующей встречи. Она была красива той красотой зрелой женщины, ещё далёкой от увядания, но уже напитавшейся мудростью, глубиной знания жизни, флёром тайны, и я с трудом отвел взгляд: харам[82], нельзя так откровенно смотреть на женщину. И всё же достал из кармана апельсин, сорванный в нашем дворике, и протянул его ей со словами, что пусть этот янтарный плод, напитанный теплом солнца, будет символом цветов, которые я подарю ей в следующий раз.

Уже на выходе я обернулся: она стояла на том же месте и смотрела вслед.

2

В последний вечер разболелась рука так, что разогнало сон, а тут ещё ко всему прочему сводило рвущей болью простреленную челюсть. За все это время нахождения здесь я впервые разрешил себе отпустить подпругу и раскис. Я ловил себя на мысли, что не хочу возвращаться. Всё-таки на войне психологически проще и чище, а там, дома, до тошноты всё пропитано многоцветьем отношений, таких далёких от искренности.

Виктор просил написать обо всём, что я видел, и в его голосе слышалась неприкрытая мольба.